Акбар в этот день как-то притих. Люди, толпившиеся на главной площади, переговаривались вполголоса, словно опасаясь, что ветер донесет их слова туда, где разбили свой лагерь ассирийцы. Старики уверяли всех, что все обойдется, юноши пылко предвкушали сражение, купцы и ремесленники обсуждали, не перебраться ли до лучших времен в Тир или Сидон.
«Да, — подумал Илия, — им это нетрудно будет сделать. Купцы могут перевезти свои товары в любую точку земного шара, ремесленники — мастерить свои изделия и там, где звучит непонятная речь. А вот мне не обойтись без позволения Господа».
Они дошли до источника и набрали два ведра воды. Обычно здесь всегда было многолюдно: женщины стирали, красили ткани, судачили обо всем, что происходило в городе. Здесь, у источника, все тайное становилось явным: и торговые сделки, и супружеские измены, и соседские дрязги, и сокровенные подробности из жизни сильных мира сего. И все эти важные или пустяковые новости обсуждались, оценивались, расхваливались или поносились. И даже в те месяцы, когда неприятельских сил у ворот Акбара становилось все больше, чаще и охотней всего говорили здесь о царевне Иезавели, покорившей сердце израильского царя. Превозносили ее неустрашимый нрав, ее храбрость, и никто не сомневался, что, случись с городом беда, царевна вернется в отчий край, чтобы отомстить.
Но сегодня у источника было почти безлюдно. Несколько женщин толковали между собой о том, что надо бы собрать в поле сколько удастся зерна, потому что ассирийцы того и гляди перекроют все входы-выходы из города. Две из них собирались у подножья Пятой горы принести жертвы богам, чтобы сберегли их сыновей в предстоящей битве.
— Жрец сказал, что мы способны продержаться много месяцев, — сказала одна из них Илии. — Лишь бы у нас хватило отваги отстоять честь Акбара, а боги придут к нам на помощь.
— Враг нападет на нас? — испугавшись, спросил мальчик.
Илия ничего не сказал ему, ибо ответ зависел от того выбора, перед которым поставил его вчера ангел.
— Мне страшно… — повторял мальчик.
— Это всего лишь доказывает, что ты любишь жизнь. В иные минуты человеку бывает страшно — это естественно.
Илия с мальчиком вернулся домой еще до полудня. Вдова расставила вокруг себя склянки с разноцветными красками.
— Мне надо работать, — сказала она, оглядывая буквы и недописанные предложения. — Давно не было дождей, город весь в пыли… Кисточки высыхают, краски перемешиваются с пылью, писать делается все трудней.
Илия, продолжая хранить молчание — не хотелось обременять ее своими тревогами, — сел в углу, погрузился в свои думы. Мальчик пошел играть с друзьями.
«Он размышляет, не надо мешать ему», — подумала женщина и попыталась сосредоточиться на работе.
Целое утро провозилась она, потратив вдвое больше времени, чем обычно, чтобы вывести несколько слов, и винила себя в том, что не оправдала возложенных на нее ожиданий. А ведь ей впервые в жизни представилась возможность самой заработать денег.
И она вновь взялась за работу. Материалом ей служил папирус — один купец недавно привез его из Египта, попросив вывести на нем кое-какие торговые письма, которые намеревался отослать в Дамаск. Лист был скверного качества, кисть то и дело оставляла на поверхности кляксы. «И все равно, — думала она, — как ни трудно, а лучше, чем процарапывать слова по глине».
В соседних странах принято было писать письма на глиняных табличках или на выделанных кусках кожи, называвшихся пергаментом. Хотя Египет давно уж клонился к упадку и принятое там письмо давно было не в ходу, именно египтяне открыли простой и удобный способ вести разного рода записи — об исторических событиях или торговых сделках: разрезали на кусочки траву, росшую по берегам Нила, потом простейшим образом присоединяли их друг к другу так, что получался лист желтоватого цвета. В Акбаре, лежавшем в долине, папирус изготовлять было невозможно, и приходилось закупать его в других странах. Стоил он дорого, но купцы все равно отдавали предпочтение ему, ибо исписанные листы — не в пример глиняным табличкам или пергаменту — можно было свернуть в трубку и спрятать в карман.
«Да уж, так гораздо проще», — думала вдова.
Жаль, конечно, что без особого разрешения властей нельзя было использовать Библос. Стародавний и давно устаревший закон гласил, что все написанное подлежит рассмотрению в Совете Акбара.
Завершив работу, женщина показала ее Илии, который все это время сидел молча, уставившись неведомо куда.
— Нравится? — спросила она, и звук ее голоса вывел его из оцепенения.
— Да, красиво, — ответил он бездумно.
«Наверное, он говорит с Господом», — подумала вдова и, чтобы не мешать ему, ушла.
Когда она вернулась, приведя с собой жреца, Илия сидел на прежнем месте. Они довольно долго глядели друг на друга, не произнося ни слова.
Первым нарушил молчание жрец:
— Ты — пророк и разговариваешь с ангелами. Я всего-навсего толкую древние законы, исполняю обряды и пытаюсь уберечь мой народ от непоправимых шагов. Я знаю, что это не люди сражаются друг с другом. Идет война богов. И потому я не вправе уклоняться от нее.
