Джастин покачал головой и посмотрел в окно. Корявые отражения облаков в застекленных кобальтовых фасадах небоскребов были похожи на радужные пятна бензина, растекшегося по гудрону, временами гонимые ветром облака расступались, позволяя выглянуть солнцу, и тогда стекла превращались в слепящие зеркала.
– Ваши личные вещи вон в той, кажется, коробке… Нет, вот в этой. Перед уходом девушки все собрали. Ну, мне пора. До свиданья.
На кожаном диване, заваленном образцами добавок по системе здорового питания, несуразные названия которых – «кошачий коготь», дудник китайский, фо-ти, горянка крупноцветная – Джастин даже не слышал, стояла коробка из полупрозрачного голубого пластика. Сняв крышку, Джастин глянул на ее содержимое: ежедневник, три фотографии в серебряных рамках, органайзер и два мобильника, которыми он пользовался в Малайзии и Гонконге. Итог трудовой жизни, не заполнивший и одну коробку. Наверное, у другого человека были бы пара картин, детские рисунки цветными карандашами, открытки, присланные друзьями из солнечных мест, флаг родного города и сувениры из заграничных поездок, фотографии с последней годовщины свадьбы – они с женой весело улыбаются в камеру телефона, который тот сам держит в отставленной руке. Его же пожитки из пластика и металла, выдержанные в черно-белых тонах, суровы, холодны, функциональны. Даже на семейных снимках все застыли в заданных фотографом неестественных позах. Джастин раздумывал, что с ними делать. Потом все же сунул их в портфель, больше ничего не взяв.
Вернувшись в квартиру, он пролистал каталог «Ролодекс», прикидывая, кому из знакомых удобно позвонить после столь долгого перерыва. Просматривая карточки, Джастин ощутил прилив нетерпения и чуть ли не энергии, так давно его не посещавшей. Однако постепенно решимость сменилась паникой, и он осознал, что движет им отнюдь не энергия, но отчаяние. Всякий раз, как взгляд падал на имя, дававшее надежду, тотчас находилась причина не звонить этому человеку – давала о себе знать разделявшая их непреодолимая пропасть. Джастин понял, что у него нет настоящих друзей.
Он наткнулся на один номер, владелец которого никогда не был его другом, просто знакомым еще со школы, – земляк-малайзиец, хозяин нескольких фабрик в Вэньчжоу, производивших застежки для лифчиков. Знакомец, которого местные бизнесмены звали «Королем бюстгальтеров», уверял, что в мировом производстве застежек его доля составляет шестьдесят процентов. Когда они были девятнадцатилетними юнцами, Джастин ссудил ему тысячу ринггитов и парень начал свое первое дело – покупка и продажа подержанной конторской мебели.
– Джастин! Привет, старик. Я и не знал, что ты все еще в Шанхае. Думал, все эти передряги вернули тебя в Куала-Лумпур. Там нынче тяжко, да? Извини, старина, сейчас я чертовски занят, я тебе перезвоню, ладно? Номер у тебя прежний? Вот и пообедаем вместе, обещаю, честное слово. Ну давай, скоро позвоню.
Он позвонил еще нескольким людям с тем же результатом: им известно, что стряслось с его семьей, они ему очень сочувствуют, ужасно хотели бы встретиться, да только дел невпроворот, прям как белка в колесе, ты сам знаешь. Все они обещали перезвонить, однако фальшивая бодрость их тона уведомляла, что звонка не будет. В прошлом Джастин и сам не раз так поступал, но думать не думал, что когда-нибудь окажется на другом конце провода.
Что ж, такова жизнь в Китае – на мгновенье остановишься, и поток пронесется мимо тебя, размышлял Джастин. За три месяца его добровольного заточения Шанхай изменился неузнаваемо, все точки соприкосновения с его миром сдвинулись и переместились незнамо куда. Казалось, вслед за машиной с шофером сгинула и путеводная карта жизни, словно навигатор в мозгу отключился, предоставив блуждать самостоятельно. Весь город, живший на скорости сто миль в час, умчался вдаль, а он безнадежно отстал.
Джастин подбирался к концу каталога, перекидывая карточки, не обещавшие никакой помощи. Он остановился, увидев визитку, на которой с женственным росчерком значилось имя Лэон Инхой. Карточка затесалась в конец алфавита вовсе не по ошибке, он поместил ее туда машинально, потому что владелица ее всегда была для него просто Инхой. Никакого недогляда, всего лишь привычная фамильярность.
Джастин думал, он потерял ее визитку, и был этому отчасти рад, поскольку не представлял и даже опасался того, что могло последовать за возобновлением отношений. Во время своего зимнего одиночества без всяких мыслей и движений он пытался вспомнить, куда ее подевал. Перед глазами возникал образ Инхой, не обладавший достаточной силой, чтобы поднять его с постели и отправить на поиски карточки. Прежние желание и раскаяние, способные его расшевелить, сгинули. Вот тогда-то он понял, что и впрямь болен – им овладела не обычная простуда, но нечто темное, что так просто не сбросишь.
