Пятно открыло рот – это было понятно только потому, что темнота условного лица стала еще гуще в нижней его трети, – и вытолкнуло из себя звук. К Настиному удивлению, это был обычный человеческий голос – мужской, с хрипотцой курильщика, принадлежавший человеку лет пятидесяти. Он произносил имя Насти, но ей казалось, что разбирал его по буквам. Настя – стан, наст, сан, натс (шоколадка такая), Яна, Аня, Ася (три других человека!), стая (это Настя, Яна, Аня, Ася вместе). От имени Анастасия слов получалось немногим больше, появлялись парные к существующим детали (к чему тут еще две «а», зачем вторая «с»). Из нового – буква «и». С ее помощью выходили «сани», и больше ничего. Сесть бы в них да уехать отсюда (отсюда: оса, сота, сад – что-то медовое образовалось). Рой мыслей вился в голове, а Пятно тем временем поднялось с кресла. И когда оно встало в полный рост, Настя в очередной раз заметила, как комната ему маломерит. Голова упиралась в самый потолок, ему приходилось сгибаться. Глаза-рыбки не мигая смотрели сверху. Пятно повернуло пустоту лица в одну сторону, затем в другую, словно медленно и лениво говорило «нет». Оно подозвало к себе Настю, снова назвав ее имя. Настя медлила. Она отпустила дверной косяк, за который держалась не для равновесия, а от страха, и ввалилась в комнату. Шаг, еще, сбоку мелькнул второй огонек. Старое разбитое зеркало в раме отразило свет, забликовало. Настя мельком посмотрела в него и увидела едва знакомое свое лицо: глубоко посаженные глаза стали еще глубже, тонкие губы еще тоньше, длинный нос – длиннее, морщина между бровями – заметнее. Это не совсем она, только волосы остались прежними – лежали темными завитками у висков, шапкой прикрывали голову и змеились косой по плечу и спине. По зеркалу снизу доверху проходила трещина, которая делила Настино лицо на две неравные испуганные части. Смазанный взгляд скользнул по себе и снова вернулся в центр комнаты, где подпирала потолок черная туша. Она как раз подняла вверх длинный палец и произнесла главное правило дома. Настя выучила его наизусть, потому что каждый вечер они зубрят его вместе, как молитву. Не выноси из избы. Не выноси из избы. И так по кругу, пока не захочется спать, а затем еще час.
Тут свои порядки: ни одна соринка, ни одна крошка не должна покинуть деревянных стен. Все, что попало в дом, остается здесь, отправляется в мешки и потом сгорает в печи. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Хотелось зевнуть, но это было запрещено. Настя снова думала о мышах, которых не было в богатом на еду подполе, которые не скреблись в стенах, не попадались под ноги ранним утром или поздним вечером. Что с ними произошло? Смогли ли они ускользнуть в мир наружный или остались здесь навсегда? Может быть, их сожгли в печи, как и все остальное? Не выноси из избы.
Единственный, кто мог выходить из дома на улицу, – Пятно. Оно приносило дрова из сарая и воду из колодца. Эти вылазки сопровождал странный ритуал. Пятно тщательно осматривало себя перед выходом: заставляло протирать куртку влажными тряпками и потом длинными пальцами-ножами искало пылинки и бросало их в мешок для сора. Одевшись, подходило к порогу и стучало по стене дома – первая дверь отворялась. Когда Пятно выходило в предбанник, дверь закрывалась так быстро, чтобы Настя не успела вырваться за пределы дома даже взглядом. Не случайно в комнатах и на кухне окна были занавешены плотным тюлем. А подходить к ним и тем более открывать было запрещено. Гремел замок. После того как Пятно скрывалось в предбаннике, удары по стене повторялись, и отворялась уже вторая дверь, следом захлопывалась и тоже гремела замком. Не выноси из избы. Не выноси из избы.
Даже если Пятно покидало дом, Настя обязана была выполнять все указания, которые оно оставляло перед уходом. Если ослушается хотя бы в чем-то, Пятно узнает и накажет. Настя боялась не только его, но и самого дома, который, кажется, следил за ней. О побеге страшно было даже думать, вдруг в этом чертовом месте и мысли ни от кого не скроешь. Не выноси из избы. Как же хочется спать.
Соринки, пыль и крошки – это все ерунда. Подумаешь, помешанный на гигиене монстр, который заставлял чистить вещи и мести полы несколько раз в день. Все, что попадало в дом, не могло никогда его покинуть. Настя тоже тут. И когда она повторяла уже в сотый раз – только бы не зевнуть – «не выноси из избы», она выносила себе приговор. Ни Пятно, ни дом не отпустят ее. Она принадлежит этому месту, как кресло, в котором сидело Пятно, как лестница, ведущая в подвал, как обои в крупный цветочек. Не выноси из избы. Настя – тот самый сор, который не принято выволакивать наружу. А как поступали с сором? Его сжигали в печи. Что же все-таки стало с мышами в этом доме, куда они делись? Не выноси из избы.
