Идти до деревни было на вид минут пятнадцать: пересечь белое поле – и все. Настя достала из салона шапку, варежки, натянула на голову капюшон и пошагала. Городские ботинки, не предназначенные для прогулок за городом, быстро набились снегом. Сугробы были выше колен, иногда доходили до пояса. Холод прижимал ее к себе все крепче, отчего щеки раскраснелись, а нос и глаза стали влажными. Началась метель. Белые хлопья беспорядочно валили с серого неба. Залетали за шиворот и там успокаивались, мокро таяли. Как будто кто-то плакал, уткнувшись ей в затылок, хотелось отстраниться. Ветер закручивал поземку, швырял комья, которые успевал зачерпнуть, в упор – попадал в глаза и рот. Настя, пока еще могла, двигалась вперед, что бы это ни значило. Вперед – это куда она смотрела прямо сейчас. Не направление, а просто констатация того, что у нее есть тело и оно как-то расположено в пространстве. Оно пыталось спрятаться от ветра, найти сугроб пониже, чтобы ступить. Настя, скорее всего, не шла прямо, не шла даже криво, вероятнее всего, она кружила по полю. Скоро Настя наткнется на свои же следы и поймет, что безнадежно застряла. Но пока этого не произошло, была надежда. Бортами ботинок она все черпала и черпала снег. Тот ловко забирался внутрь, как какой-то зверек, обнимал холодом и влагой ступни – даже через шерстяные носки чувствовалось. Шаг, другой, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, девятый. Устала. Проговаривала про себя куплет песни, просто чтобы отвлечься. «Вместо» – шаг. «Тепла» – шаг. «Зелень» – шаг. «Стек… Стекла» – шаг. «Вместо» – шаг. «Огня» – отдышаться. «Дым» – шаг.
Остановилась. То ли Настя стала дальтоником, то ли мир вокруг выцвел. Черно-белая зима, которая если и признает что-то кроме, то только серый цвет. Пунктирная линия домов стала ближе, но все еще была далеко. И времени прошло минут двадцать. Значит, идти долго. По ощущениям, пальцев на руках и ногах уже не было, они были не теплей задувавшего ветра или сыпавшего на голову снега. Это все ерунда. Важно, что из трубы шел белый дым – а значит, в деревне был хотя бы один жилой дом! Там тепло и, может, дадут поесть. Значит, Настю не заметет сегодня, она не уснет в сугробе. «Красное» – шаг. «Солнце» – другой. «Сгорает» – третий. «Дотла» – снова.
Деревянный дом когда-то, кажется, был синего цвета. Покосившиеся окна с белыми наличниками слепо смотрели наружу. За забором рядами были выложены дрова – для растопки. Хороший знак. Но дорожки к дому не нашлось, замело. Чтобы открыть калитку, пришлось толкать ее всем весом. Снег поддавался с трудом, ржавые петли скрипели, будто плакали. Настя думала, что хозяин или хозяйка выглянут в окно, распахнут дверь, постучат по стеклу. Она так шумела, что каждую секунду ждала окрик. Гадала: голос услышит злой или испуганный? А может, радостный – наконец-то живая душа. Но ее появления никто не заметил. Неужели не слышали? Может, там старушка кукует одинокая? Хоть бы не уснула. Хоть бы не была глуха. А то так и замерзнет Настя на пороге, даром с вьюгой спорила.
Настя забралась на порог, навалилась на дверь. Та поддалась легко, хоть и с плаксивым скрипом. В небольшом предбаннике было пусто – только лыжи, палки к ним, пара старых засаленных курток и горшок с землей – ни цветка, ни росточка. Тут было холодно, зато не ветрено. Места едва хватало на одного человека. Впереди – еще одна дверь, обитая черным материалом. Настя толкнула плечом – тоже открыта. Пахнуло теплом и затхлостью, погладило заледеневшие колени, руки, щеки. Она зашла – нет, втащила себя в коридор и села прямо на полу. Пальцы на руках сводило. К Насте так никто и не вышел. Странно, конечно. И что не заперто, тоже странно. Хотя чему тут удивляться, единственный дом на деревне, от кого прятаться? От таких, как я, например, пришлых. Бабка одинокая тут живет, точно. Такие любят прошлое вспоминать, а настоящего у них как бы и нет. Настя видела одну, когда они школьниками ходили в поход, а во время дождя укрылись в ближайшей деревне. Сидела, взгляд в себя, втянулась внутрь и оттуда, глубоко-глубоко из середины своего существа, рассказывала. Как девочкой была, как за ней трое парней ухаживали, как она не того выбрала, как ребеночка родила, а он умер, как второго родила, а он жив, где находится, неизвестно, может, и в тюрьме кукует, но жив должен быть, только матери не пишет, а может, и помер, ему-то уже за пятьдесят должно быть.
На полу было хорошо, уютно. Так бы Настя и уснула тут. Сил не хватало не то что встать, пуховик расстегнуть. Повезло, что этот дом нашла. Только никто к ней не выходил. А она сидела. А время текло. И глаза слипались, и зевать хотелось. Усталость кошкой села на грудь, лапками перебирала, убаюкивала. Как иногда бывает хорошо никуда не идти. Упереться головой о деревянный угол, закрыть веки, помолчать. Тихо. Как долго уже Настя в доме находилась: пять, десять, тридцать минут? Потерялась. Ни места не знала, где она, ни времени не знала, сколько. Никто к ней не выходил.
