«Спит, наверное, хозяйка», – думала Настя. Лишь бы ее не напугать. Если и взаправду старая, может сердце прихватить. А вдруг примет за свою внучку, которую лет двадцать назад видела? Обнимет и напечет Насте пирожков с грибами. А она будет головой кивать и бабушкой ее называть. Будет-будет. Скажет ей: «Баб Маш», а она ей с укором: «Я же баб Нина». Настя ответит: «Конечно Нина, я сразу так и сказала». Хороший вечер бы получился, почти семейный. Две одинокие женщины посреди зимы пьют чай и вспоминают несуществующее общее прошлое.
Неизвестно сколько сидела Настя в луже от стаявшего с ее пуховика снега. Поднялась неловко, ухватившись руками за дверной косяк. Снег, который насыпался внутрь ботинок, раскис от тепла, и Настя по щиколотку стояла в ледяном чавкающем болоте. Она слила полужижу из обуви на пол. «Простите меня! – думала. – Постаралась аккуратно, в уголок». Она потом уберет. Оправдывалась сама перед собой, ведь никто к ней так и не выходил. Дом словно пустой стоял. Она бы уже решила, что тут не живут, но ведь дым из трубы шел, и в коридоре тепло, а значит, кто-то за это был в ответе. Настя заметила тапки – мужские, большие. Ага, гипотеза с бабкой треснула, но еще не развалилась. Мало ли чья это обувь. Пока будет Настина. Она залезла в них, чтобы не шлепать босиком по холодному деревянному полу. Из щелей дуло, можно было и простыть. Этого ей еще не хватало – заболеть неизвестно где, с разряжающимся телефоном и без лекарств.
Вид у дома был странный. Длинный коридор проходил через него насквозь, как хребет. Правая стена сплошная, три окна выходили во двор. Левая – трижды разрывалась темными впадинами дверных проемов. Как будто в челюсти старухи недосчитались зубов. Ближайшая, кажется, кухня. Угадывались очертания обеденного стола, вокруг него – три стула. Дальше Настя исследовать дом побоялась. Так и стояла в нерешительности: ни зайти, ни выйти по-настоящему. Показалось ей, что по стене пробежала тень, мигнул под потолком красный огонек. Стало необъяснимо душно, захотелось на мороз и воздух. Она влезла ногами в ботинки, толкнула от себя дверь – заперто. Подергала туда-сюда – ни в какую. Войти оказалось несложно, но попробуй, Настя, теперь отсюда выбраться. Она пару раз ударила ногой по двери: бах-бах. С той стороны кто-то постучал в ответ. Сначала робко: тук… тук… тук… Потом все сильней и сильней, с таким грохотом, как будто поезд вылетал из туннеля и несся прямо на нее на огромной скорости: тудух-тудух-тудух-тудух-тудух. Кто-то ломился в дверь, и дом трясся от ударов, ходил ходуном. Еще несколько секунд – и оно, то, что там, ворвалось бы внутрь. Потом все затихло. Пришедшая тишина была ломкой, как стекло. Настя смотрела на дверь, которая только что перестала бесноваться, и чувствовала спиной, что больше не одна. Она обернулась, хотя не хотела, совсем не хотела этого делать.
Антропоморфная черная туша доставала головой до потолка. Она двигалась к Насте сгорбившись, не спеша, припадая на одну ногу. Настя одеревенела, будто сама стала частью бревенчатого дома. Руки и ноги – все казалось негибким и чужим. Только глаза видели, но много ли можно сделать глазами. Существо замерло в паре шагов. Они стояли неподвижно друг напротив друга долго, возможно целую вечность. Когда оцепенение прошло, Настя достала из кармана непослушной рукой телефон – успеть бы только позвонить в полицию. Какой там номер? Длинная рука с протяженными, острыми пальцами потянулась к ней. Настя сжалась в комок, прикрылась руками. Чудовище забрало телефон из Настиной ладони и притянуло его к себе. Открыло пасть – огромный пустой рот, без единого зуба, темная-темная дыра. В эту пасть упал телефон. Настя осознала, что последняя ее связь с внешним миром оборвалась.
Кто-кто, Настенька, с тобой в теремочке жил? Кто-кто в невысоком жил? При ком ты засыпала и просыпалась, лежала ночами, оголенная сном, днями ходила, не защищенная ни человеком, ни Богом? Скребся за стенкой твой страх. Без имени, без истории, без нормального лица, только красные глаза и грубо намеченные губы, ни носа, ни лба, ни бровей, ни ресниц. Знала ли ты мысли его? А оно твои, кажется, разумело. Только Настя бросала работу, задумывалась о чем-то, оно тут как тут из-за плеча выглядывало. Уж не залезло ли Пятно ей в голову, не ходило ли в ее сны ночные? Осталось ли у нее что-то свое, личное, спрятанное в уме, под сердцем, или все наружу выставлено? А если наружу и нет никаких секретов, то не вещь ли она? Знаешь, что Пятно с вещами делает? Скоро увидишь и удивишься.
