Нужно было помыть посуду после завтрака, чтобы не злить Пятно. Вода никак не хотела вытекать, капала на руки крупными слезами. Раздражала сентиментальность безжизненных предметов. Только Настя подумала так, и те редкие слезы из умывальника, что ей досаждали, прекратились вовсе. Она привстала на носочки, заглянула внутрь бака – тонкая полоска воды едва покрывала дно, поблескивала снизу пленкой. Надо было немедленно звать Пятно, потому что минута, проведенная без занятия, ставилась Насте в вину. Нарушение порядка каралось, а он здесь был простой – всегда находиться при деле. Настя закрыла глаза, запрокинула голову, постояла. Трясущейся рукой собрала влагу в уголках глаз, овладела лицом. Пятно практически не говорило: только «не выноси из избы» и ее имя. Никаких больше звуков. Поэтому Настя крикнула привычное правило дома, чтобы призвать Пятно. То мгновенно вплыло на кухню, будто знало, что к нему обратятся. Проверило бак, направилось к порогу. Там стоял широкий металлический таз для воды – пустой. Настя догадывалась, что Пятно иногда покидает дом, потому что всегда было чему течь из умывальника и вёдра – в одно из них Настя справляла нужду, второе стояло под раковиной – были порожними. Но сама ни разу не видела, как Пятно выходило во двор. Поэтому, когда оно взяло таз под мышку и постучало в дверь, Настя замерла. Она помнила, чем все закончилось в прошлый раз, когда с той стороны ей ответили. Но теперь вышло по-другому. Дверь после недолгой задержки распахнулась. Потянуло внутрь зимой, морозами, свободой чуждой и запретной. Только Пятно вышло в предбанник, дверь захлопнулась сама, будто автоматическая. С дверью, ведущей на улицу, произошло то же самое. Настя все еще стояла у умывальника, вытянувшись свечой. Грязные чашка и ложка лежали в раковине, выглядели растерянно. Настя чувствовала, как обсыхали руки. По ним просквозил тот самый свежий уличный ветерок, едва заметно пожал пальцы. Она пыталась воспроизвести в голове этот стук, была ли в нем система? Два, три или четыре раза Пятно ударило костяшками длинных черных пальцев по дереву? Может, она разгадает пароль, который дает свободу?
Когда Пятно возвращалось, Настя прислушивалась. Обычный быстрый стук, чтобы обратить на себя внимание. Она так обозначалась перед тем, как войти к врачу. Трехчастное тук-тук-тук. Дверь открылась с задержкой. Пятно, согнувшись, пролезло в дом само, затем втащило за собой полный таз снега. Поставило у входа, повело плечами – зябко. Мысль, что вход может оказаться и выходом, взволновала Настю. Она тихонько постучала по тумбе с раковиной: тук-тук-тук. Неужели все может разрешиться так просто?
Из кухни был виден коридор, где возилось Пятно. Чудовище было слеплено из пустоты и мрака, которые почему-то захотели придать себе форму человеческого тела. Пятно вылезло из слепоты закрытого шкафа для одежды, из задвинутых до упора ящиков кухонных тумбочек. Мгла пряталась по углам, спрессовывалась и едва заметно шевелилась в ожидании своего часа. Сколько недоступных свету мест есть в комнате даже в самый солнечный день. Раньше Настя этого не замечала, а теперь это уже неважно, потому что настала ее очередь забиваться в углы. Дня четыре назад, когда только узнала о своей участи, Настя просила Пятно отпустить ее. Плакала, молила, готова была ползать на коленях, убеждала открыть дверь, дать ей уйти, предлагала привезти за это какие-то деньги, обещала молчать. Рассказала историю про больных родителей, сына, которого воспитывает одна. Отец и мать умерли пять лет назад, когда перевернулся пассажирский автобус на трассе, сына никогда не было. Кто осудит за эту ложь? Настя лила и лила слова, Пятно только повернуло к ней одну щеку, потом другую – нет. Ты сама сюда пришла, читалось в его взгляде. И верно, не за волосы же ее затащили в дом. Выходит, на все подписалась сама, а теперь отвечала за ноги, которые к дому ее принесли, за руки, открывавшие двери. Уж если стала незваной-нежданной гостьей во чужом дому, учись жить как заведено. Все, что добровольно попало в эти стены: залетело, заползло, ногами пришло – принадлежит им и их никогда не покинет. Таков закон, даже если он нигде не писан. Нарушишь его – и пожалеешь, что на свет родилась. Все здесь было придумано, чтобы не выпустить наружу даже пылинку. Не выноси! В доме пахло ветхостью и временем, потраченной жизнью, воспоминаниями, которые причиняли боль.
