Пятно остановилось, вздрогнуло, будто его ударило током. Посмотрело не обычным затуманенным взглядом, а новым, незнакомым. Настя полежала еще какое-то время на спине, хватая губами воздух. Еще чуть-чуть – и оно бы закончило дело. Почему не стало? Что она ему сейчас крикнула? Настя отползла подальше от Пятна. Оно не двигалось. На пол под ним натекла лужица черной слизи. Она смотрела перед собой. Насте стало дурно, еще хуже, чем было во время борьбы, плечи, бока, живот начало трясти. Пошел из желудка наверх ком. Ее стошнило чем-то темным, похожим на слизь, вытекавшую из Пятна. Вспомнилось, что крикнула. Те слова с открытки вертелись на языке: «От Вани маме и папе». Так вот что она сделала – бросила ему напоследок обвинение.
– Кто такой Ваня? – обратилась Настя к Пятну, все еще держась рукой за шею.
Оно закрылось руками, красные рыбки исчезли под ними.
Настя отлепила себя от пола, побежала. Куда же денешься ты из этих стен, Настенька? Схватила на кухне полотенце и понеслась обратно. У Пятна замедлила шаг, нагнулась, судорожно вздохнула и резко вынула нож. Пятно сидело неподвижно, как под анестезией. Настя протянула ему полотенце – приложи к ране. Оно взяло. Затем пошла на кухню, помыла нож и положила его к другой посуде сушиться.
Поутру Настя хотела не только сама забыть случившееся, но и чтобы никто другой об этом не вспомнил. И поскольку не сбросишь по-змеиному кожу, не поменяешь облик на чужой, она пряталась за работой. Носилась по дому, будто бы легкими ногами. Успевала несколько дел одновременно, словно рук у нее было не две, а семь-восемь-девять. Если она будет находиться во всех местах одновременно и нигде, то не поймать ее и не обвинить в том, что пыталась чужой смертью купить себе снежную рощу, ветер, низкое от туч небо и право ехать по Старому шоссе домой. От кого она пряталась за мышиной хлопотливостью: от Пятна, от себя ли?
Можно ли убить во благо?
Пятно быстро оправилось после случившегося. Наверное, оно было бессмертным. Темная плоть начала затягиваться сразу же, как Настя вынула нож, а вскоре и не разглядеть было места, куда пришелся нерешительный удар. В родном доме и стены помогают, говорят в народе. Иногда пословицы буквально означают то, о чем в них сказано. Пятно приложило к животу полотенце, которое Настя принесла ему, доползло до стены, прикоснулось и зашептало быстро: «Без хозяина – дом сирота. Без хозяина – дом сирота». Много-много раз повторило, пока не затрещал суставами деревянный дом. Заскрипел, зашевелился под ногами и над головой. Настя пыталась удержаться, поэтому схватилась сама за себя, обняв с двух сторон бока, – за другое боялась держаться, потому что ни в чем не была уверена. Пятно закончило молитву-наговор, и все прекратилось, и рана на его теле затянулась.
А раз нет раны, то и не было ничего. Только память не слушалась Настю, сохранила ощущение руки, дрожавшей от страха, и замах с ножом, и чувство, когда лезвие вошло во что-то твердое, как яблоко. Своя же голова нагоняла жути. Настя знала теперь о себе слишком много, больше, чем хотелось бы. Она не смогла ответить на вопрос: можно ли убить во благо? А если спросить по-другому: хорошо ли не убить ради собственной жизни? Не выкупить смертью этого ублюдка свой недолгий век? Она не смогла, но слабость ли это, не знала. На некоторых предметах в школе, конечно же творческих, ей говорили, что правильных решений не бывает. Хотелось подсмотреть подсказку в каком-нибудь учебнике, но кто такой напишет и как он должен называться? Господи, вот бы уже она перестала думать. Жертва или преступник? И кто Настя в этой истории?
Имя Ваня, выпавшее из ее рта на пол вместе с последним, как она думала, выдохом, стало оберегом. Спасло от гибели. Даже наказания за проступок не последовало, только наутро кипятила Настя то самое полотенце в мазутных подтеках в тазу. Открытка в подвале, рассказавшая о Ване, была старая, пожелтевшая, с тройкой коней на лицевой стороне. Кусок твердой бумаги, добравшийся сюда прямиком из Советского Союза. На нем не было ни марок, ни штемпеля, только дата печати – тысяча девятьсот семьдесят третий год. Слова «От Вани маме и папе» были написаны неуверенной рукой, которая еще не нашла опору и центр при письме, только училась держать карандаш. Судя по всему, Ване было тогда лет пять-семь. Мог ли он быть первым пленником Пятна? Сейчас ему было бы за пятьдесят.
