Вечером – не все ли равно каким, они тут все одинаковые – у Насти в рукаве снова спрятался холодный и мокрый после мытья нож. Она лежала в кровати и ждала сна – не своего, а того, что должен прийти за Пятном. Ох, берегись, сбежать пыталась и оказалась в подвале. Где же этот рассвет встретишь? Не поздно ли передумать? Настя боялась совершить задуманное и не совершить тоже боялась. Перестала себя узнавать, воспоминания, у которых грелась одинокой ночью в подвале, стали размытыми. Будто их, бумажные, в воде выстирали. Не получалось вспомнить лицо матери, забывала Катины черты, не могла точно сказать, брюнет Витя или блондин. На стене у кровати появлялось все больше следов ногтей. Пропадала Настя, еще чуть-чуть – и исчезнет совсем, а вместо нее появится Пятно. С чудовищем смирилась, с пленом смирилась, а с этим не смогла. Пусть вместе с памятью и тела не станет. Зачем оно, если ее в нем уже не будет.
Ночь. Тонкий серп луны свисал рогами к земле. Пятно сидело в кресле-качалке, спиной ко входу. Голова по-птичьи свесилась на бок. Настя подошла сзади, обошла кресло кругом, стараясь не шуметь, не дышать. Глаза чудовища были закрыты, оно сидело бесформенно, как бы потеряв границы, отделявшие его от остального дома. Достала из рукава спрятанное там до поры и времени. Лезвие, оказавшись на воле, подмигнуло весело. Рука, готовившаяся нанести удар, медлила. Бить кого-то ножом тяжело, даже если от этого зависит жизнь. Главное, успеть сообщить, где она, когда достанет из брюха чудовища телефон. А если он разряжен? Придется зарядить его от руки убитого. Не думала, что когда-нибудь мысли такие черные заползут к ней в голову, отравят нутро. Неосмысливаемая жестокость. Настя не ведала, что творила.
Нож в эти дни попадался на глаза, лез в руки и ждал развязки. Тут одно из двух: либо себя, либо Пятно. Она честно собиралась себя, готовилась к этому, а потом вспомнила лампочку в подвале и принесла Пятну наушники. А когда проверила, что Пятно заряжает устройства, подумала: если достать телефон? Вдруг получится позвонить, ей ответят, приедут, и тогда… Она возвратится в свою жизнь. Снова наденет ее на себя, как платье. Вернет все, что ей принадлежало. Говорят, в одну реку не входят дважды, но именно это нужно было Насте.
Замахнулась второй раз. Рука застыла в нерешительности, дрожала, как лист в ветреную погоду. Может, уйти, пока не стало поздно? Зажглись в темноте красные рыбки. Выхода больше не было. Настя ударила. Нож воткнулся куда-то. Крик – ее же. Отдернула руку, нож остался в черной, плотной туше, будто застрял в яблоке. Рукоятка выпирала наружу, подрагивала, сетуя и грозя: что же ты наделала, то ли убила, то ли приговорила себя, плохо тебе будет, Настенька. Два красных, налитых кровью глаза приблизились плотно к лицу, закрыли собой темноту комнаты. Настя смотрела, не могла ослушаться и не смотреть. Что-то схватило ее за шею и придавило к полу. Всеми ребрами и позвонками она почувствовала неровность досок. Настя радовалась острому, костистому, колющему ощущению, потому что оно приносило боль, а это значило только одно: она еще жива. Так хотелось жить! Вечность и безвременье исчезли, потекли секунды, которые у нее остались. Слишком быстро.
Первый же удар показал, что она не способна на убийство. В детективах каждый человек готов уничтожить толпу людей: родственников ради денег, соперников из-за любви – и с ними переправить на тот свет еще десяток случайных свидетелей, чья вина в том, что они видели и слышали. Казалось, что это так же просто, как смотреть фильмы. Если люди с приятными улыбками могли прикончить собственную тетушку или развязать войну, то убить ради спасения собственной жизни будет нетрудно. Оказалось, не так. Настя не смогла. Она была слабой и поплатится за это.
Чувствовала, как постепенно переставала быть. Кислород поступал в ее легкие с перебоями, его не хватало, горло словно стало меньше, ужалось до размеров горошины. Настя хваталась за него руками, будто так можно было помочь. Потом перестала сопротивляться. В конце концов, ей нужен был выход, и она его нашла. Не все ли равно, сбежать ли живой или умереть здесь, главное – перестать находиться в этом доме. Можно было выйти в двери, а можно – по-другому.
Настю отшвырнуло в угол комнаты. Пятно подползало к ней на четвереньках, чтобы схватить за горло еще раз. Нож торчал в его животе. Теперь было видно, что воткнула его Настя неглубоко: хотя голова и разрешила покушение, рука не могла совершить такое. Пятно руки не подведут. Темные, мазутные капли, вытекающие из раны, оставались на полу. Насте хотелось крикнуть последнее, что слежалось внутри, и пусть хоть так под конец прозвучать. От человека оставался только сломанный голос.
– Ты… Ты уб… убил Ваню, – просипела она, – Ваню!
