Пятно полностью

Видел собаку. Бегала по двору и хотела есть. Худющая, жалкая. Почему люди бросают животных? Я обрадовался сначала, думал, хозяин за ней придет. Все человек. Только собака, видимо, никому не нужна, как и я. Подыхаю в этом доме. Хотел ее покормить, все заперто.

Принял болеутоляющее. Не помогает. Ополовинил банку огурцов. Хорошо пошел рассольчик. Скучаю.

Тропарьков Петр Алексеевич. Учитель биологии».

Он представился только в середине тетради. До этого это было «я», с которым Настя легко сопоставляла себя. «Я заперт в четырех стенах, иногда кажется, что это лишь разыгравшаяся фантазия». «Я замечаю изменения в себе: отражение не узнает меня» (так и было написано). «Глаза и уши обманывают меня, я им больше не верю». «Я болею, нет лекарств, и наверное, дело идет к смерти». Она сама замечала за собой изменения, о которых говорилось в дневнике.

Пугало не то, что сказано в записках, а то, как они были сделаны. Почерк менялся, последние слова были нацарапаны так, что их не получалось разобрать. Будто бы кто-то писал в гипсе или правша переложил карандаш в левую руку. Настя стала пристальней приглядываться к Пятну. О нем не было ни строчки – или, наоборот, было сказано слишком много. Записки Тропарькова не принесли облегчения. Тот, кто писал эти строки, скорее всего, перестал существовать. После чтения дневника она стала опасаться самого дома: стен, подвала, полов, окон, потолка. Настя сразу поняла, что дом странный, но до последнего не знала о том, какой силой он обладает. Она догадалась об этом в первый раз, когда Пятно, прикоснувшись ладонью к стене, просило исцеления.

Время Настино утекало, появились новые зарубки на стене. Она залистала дневник до сальности на уголках страниц и наконец выучила его наизусть. Тетрадка ей уже была не нужна. В какой-то из дней Настя дождалась обеда. Когда Пятно заглотило очередную вещь – в этот раз был горшок из-под цветка, – она решилась.

– Кто такой Петр Алексеевич?

Пятно сложилось в плечах, застыло на месте, будто задумалось крепко и никак не могло ухватить мысль, та ускользала от него. Настя ушла из кухни и вернулась с зеленой тетрадью. Пятно вряд ли заметило эту перемену, потому что мысли его были далеко отсюда. Оно силилось что-то достать из памяти, какую-то вещь, о которой Настя напомнила.

– Это его дневники. Он страдал здесь. Вы слышите? – Настя похлопала ладонью по столу, чтобы привлечь внимание Пятна. – Петр Алексеевич страдал!

Пятно взяло паучьими пальцами тетрадь и перевернуло старые, волнистые от сырости листы. Настя давила вопросами, хотела узнать, что стало с человеком, ей незнакомым, но таким близким. Умер ли он, спятил ли? На то, что он спасся, надежды почти не было, сумасшедший почерк, которым он писал последние страницы, свидетельствовал, что этот человек приговорен. Но пока не знаешь финал, всегда остается надежда, что все закончилось хорошо. Хотелось верить, что этот текст еще можно переписать так, чтобы он понравился всем.

Куда же делся Петр Алексеевич, которого дети дразнили палкой за высокий рост? И почему он неоднократно писал, что дом живой, но ни разу не упомянул Пятно? Если бы у Насти была возможность вести дневник, она бы прежде всего рассказала о Пятне, попыталась его зарисовать. Пятно потянулось к ней, Настя снова вздрогнула и застыдилась невольной трусости. Оно лишь протягивало ей тетрадь. Пятно или не умело читать, или плохо видело глазами-рыбками. Настя взяла в руки дневник, уже собралась начать, но вместо этого отложила его в сторону. У Пятна на безгубом и безносом лице выразилось что-то: может, удивление, может, угроза, а может, и страх.

– Петр Алексеевич… – Настя замолчала, потому что сама боялась того, что скажет следом. – Это же вы.

14 МАРТА, 2014

Не пойму, как на кухне образовался порожек. Не было его, я уверен. Дом же я сам строил? Сам. Несколько лет горбатился по молодости, когда силы были еще, как у бычка молодого. Нетушки, не обведете меня вокруг пальца, как сопляка. Не было порожка.