День двигался вперед, заставляя Настю совершать ежедневные ритуалы. Только что она с Пятном спустилась в подвал. Оно шло впереди, запнулось и чуть не свалилось с лестницы, хромоногое. Стеклом зазвенели банки с закрутками на зиму. Настя вздрогнула от перезвона соленых огурцов, груздей и квашеной капусты. Пятно несло с собой новые бумаги на растопку, потому что лежавшая в углу кипа газет истончилась и исчезла в огне. Даже открытка с тройкой коней не валялась больше в углу – сгинула. Пятно бросило на земляной пол ворох старья, протянуло Насте зеленую тетрадь, приставшую к его ладони, – бери, разжигай. Листы от времени и сырости пошли волнами. Настя открыла ее без раздумий, по инерции тела, вырвала листок из тетради. Потом заметила, что страницы исписаны буквами, острыми на концах, – Н, И, Ш, Щ напоминали частокол, которым огораживают сад от любопытных глаз и вороватых прохожих, позарившихся на краснобокое яблоко или черную по спелости вишню. Настя замялась, пожалела листок. Не спрятать вырванное, не спасти уже. Пятно было рядом, ждало, когда Настя растопит печь. Она медлила, вчитывалась в написанное, продиралась через забор букв к тому, что за ним скрывалось.
Только сейчас дошло до Насти значение прочитанных строк – перед ней был дневник предыдущего заложника. Что стало с ним – подсказка в этой тетради. Пятно толкнуло в плечо. Если послали работать, обязанность необходимо выполнять, а про остальное не думать. Настя послушно смяла в руках лист, положила бумажку, из которой успела выхватить несколько предложений, в топку и взялась за спички. Пятно стояло на четвереньках, дышало в шею – слабое место. Настя вздрогнула, застыдилась трусливого движения. Страшно представить, как люди сходят с ума. Настя чиркнула спичкой. Ровный огонь обхватил шарик серы с двух сторон и без промедления начал спускаться вниз по древку, ближе к пальцам. Она успела выхватить еще несколько слов:
– Не выноси из избы, – заклинало Пятно.
Тошнило от этого сектантства. Огонь набирал силу, дышал жаром близко от лица. Нельзя выносить, поэтому необходимо запирать внутри предметы, души живые и мертвые, сам воздух, иначе он смешается с тем, что находится снаружи, приобретет его морозные свойства, и это будет поражением, ведь дом ничего своего не отдает – даже запахов. Огонь уничтожал буквы, написанные неизвестной рукой.
Пятно собиралось уползать наверх, когда его внимание привлек беспорядок. Поленья, которые оно сказало Насте отнести к печи, лежали неровно. Внутри пробежал заряд электрического раздражения. Пальцы заскребли подмороженную землю, затвердевшую, как бетон. Пятно, не говоря ни слова, показало на поленницу, Настя сорвалась с места. Тело ее по-дурацки поднялось, чтобы выбросить руки вперед и схватиться за первое попавшееся бревно, попытаться уложить его на другие, собранные стенкой. Но бревно выскочило из рук и отлетело обратно на мерзлую землю, цепляя еще несколько чурбанов за собой. Поленница рассыпалась с краю. Внутри сильнее зазудело электрическое раздражение. Пятно подняло несколько дров, пока Настя бестолково металась рядом, само сложило их друг на друга. Она плохая работница, ей еще многому придется учиться. Пятно уползло в дом, едва не упав на лестнице из-за хромой ноги. Наверху оно расправилось, стало опять высотой до потолка и пошло, припадая на левую ногу, в комнату с сервантом, шкафом и обоями в цветочек. Оно село в кресло и закрыло глаза-рыбки. Напряжение внутри него спадало.
Настя в подвале схватила тетрадь с острыми буквами, зачиталась. Мысли увели ее далеко отсюда. Не в другое место – Настя, кажется, даже мысленно не могла совершить побег из дома, – а в другое время – в прошлое, когда засечки на стене за шкафом еще прирастали по одной в день.
