В Джофре вода залегает в разных горизонтах. В первом горизонте, на глубине 20–30 метров и выше, находится соленая вода с большой примесью кальция; ниже, на уровне 110–250 метров, — прокладка пресной воды, используемой для орошения, и дальше — опять соленая вода. Летом при обильном орошении подпочвенная вода поднимается вверх и засаливает почву, если нет дренажной системы. Один из таких дренажных каналов мы видели около крестьянского кооператива в Сокне. Но вырыть канал и спустить в него воду еще не все. Через год канал даже с соленой водой зарастает таким густым камышом, что зеркала воды совсем не видно. В этих зарослях прячутся прилетающие из наших широт дикие утки. Для очистки каналов пригоняют мощные экскаваторы и канавокопатели, но через год-два такую очистку следует повторить.
Доехав до голубого щита «252 километра до города Себха», разворачиваемся и возвращаемся в оазис Джофра. Серая лента дороги шуршит под колесами, скорость совсем не чувствуется, и хочется все больше и больше давить на акселератор. Но спешить не следует: 100 километров в час — предел на этой дороге для легковой автомашины, и не следует испытывать судьбу. На обочинах то тут, то там попадаются клочья черных автомобильных покрышек, которые лопнули с пушечным выстрелом, не выдержав скорости, весовой нагрузки и температуры.
Уже перед спуском на равнину замечаю небольшую долину и у самой обочины выложенный камнем сруб колодца. Вокруг него — десяток занесенных песком финиковых пальм, несколько эвкалиптов и три разрушенные крестьянские лачуги. Это вчерашний день ливийского крестьянина. Сейчас он перебрался в Сокну или Хун, где трудится на плодородной земле в кооперативе и живет в построенном за счет государства двухэтажном доме, выполняя пусть не престижную, но очень нужную для страны работу.
В Джофре мы встречались с советскими специалистами и беседовали с представителями местных властей. Последние с искренним сожалением говорили о том, что советские люди и ливийцы мало общаются и поэтому мало знают друг о друге. Уезжал я с подарками. Работавший в Джофре В. В. Бородавченко подарил мне сделанную из белого мелкозернистого гипса головку женщины. Он никогда не занимался скульптурой, но появился под рукой материал, свободное время и желание — и человек раскрылся. В чемодане у меня другой подарок — гипсовый «гриб». В результате испарения насыщенной сульфатами воды в сухих, или аридных, зонах, в которую входит и Джофра, образуется не только волокнистый и кристаллический гипс, но и его натечные формы. Поэтому в некоторых местах здесь можно найти вот такие «грибы» со светло-коричневой ножкой и более темной шляпкой, а также конусы, лепешки со щетиной кристаллов и другие формы гипса.
Увожу
Уже сидя в машине — мы едем из Джофры в Мисурату — и перебирая в памяти некоторые факты советско-ливийского сотрудничества, вдруг ловлю себя на мысли о том, что, когда я был в форте Мандате, у меня перед глазами мелькнуло что-то, что не задержало моего внимания. Прошу своих спутников затормозить у форта Мандате. Прохожу через открытые металлические ворота и вновь брожу по комнатам, засыпанным песком. Иду в сарай с керамическими осколками. Нет, не здесь. Рядом с водонапорной башней замечаю невысокую серую колонну, которая при ближайшем рассмотрении оказывается сделанной из низкосортного мрамора и вполне могла бы быть элементом украшения какого-либо древнего сооружения. Нет, не это. Захожу в комнату, где валяются рваные картонные коробки, и останавливаюсь пораженный. Ну да, конечно: на коробках не только надписи, которые я запомнил, но и какие-то цифры, карандашные и чернильные пометки! Лихорадочно сгребаю коробки, читаю на одной из них: «Архив Бу-Нугейм. 1968 год от 1–5, в 24–34» и немного ниже: «Зона И-22». Другая коробка: «Поселение у большой расселины». Еще одна: «Плошка с внутренним рисунком, тонкий верхний слой. Наклон внешний». На всех этих коробках обязательно встречается код И-22, который, видимо, означает район работ. Остальные цифры я не могу расшифровать.
