– Да, я краем уха слышала, как говорила матушка настоятельница про немилость, в которую впал у короля наш род. К тому же раньше вы приезжали навещать меня по дороге из Мюпертюи в сопровождении слуг и охраны, а потом по дороге из Орлеана с двумя-тремя слугами и без охраны. Я все это видела из окна. И несмотря на то, что во время наших кратких свиданий вы улыбались и радовались мне, я видела в глазах ваших и матушкиных печаль и боль.
– Не выдумывай, Кристабель, тебе все это показалось!
– Батюшка, шила в мешке не утаить. Рано или поздно тебе или матушке все равно придется мне рассказать. Мне уже двадцать первый год!
Граф Роберт и сам прекрасно понимал, что объяснений не избежать, но он был не готов давать их прямо сейчас. Ему хотелось, чтобы его дочь в день своего приезда не печалилась. Праздник должен быть праздником, а остальное потом.
– Прошу тебя, я ведь не отстану. Не надо жалеть меня, говори все как есть.
– Хорошо, Кристабель. Будь по-твоему, – со вздохом сказал граф и залпом допил вино в кубке. – С чего бы мне начать?..
– Время у нас есть. Давай с самого начала.
– Давно это было. Когда еще твоя мать была моложе, чем ты сейчас. В нее разом влюбились два человека – я и некий Симон де Монфор. Мы оба как могли добивались ее благосклонности, и в итоге повезло мне. Монфор же затаил обиду. Дело темное, да и всего не упомнишь. Я нанес ему оскорбление, а он открыл на меня в своей голове особый счет. И этот счет оплатил спустя много лет. Монфор поднялся высоко, возглавил Крестовый поход против альбигойских еретиков, а я так и оставался всего лишь провинциальным дворянином. Главой еретиков в этой войне был граф Раймонд Тулузский из рода Сен-Жилль, с которым Ла Мэр находятся в дальнем родстве. Кто для него раскопал генеалогическое древо – не знаю. Но это-то родство нам и не простили. Разбогатев на землях и золоте убитых еретиков, Монфор хотел все больше и больше. Позже он вообще получил большую часть Тулузского графства, герцогство Нарбоннское, виконтства Безье и Каркассон. Слава и власть его опьяняли, а кровь еще больше распаляла. Вообще это отпетый мясник. Под его началом и с его прямого согласия над этими альбигойцами творились страшные зверства. Тех, кто не мог заплатить за себя выкуп, кидали в подземелья, где они умирали голодной смертью. Однажды он захватил пленников – отца и сына. А потом себе в удовольствие наблюдал, как палач пытками заставил отца собственноручно повесить сына, после чего изрубил несчастного старика.
– Какой ужас!!! – воскликнула Кристабель.
– Ну да ладно! Я о них не сожалею – еретики заслужили эту участь. Так вот, Монфор захотел получить для себя и наш Шос, а для этого оболгал меня перед его величеством. Меня объявили пособником еретиков и отобрали все земли. Хорошо, хоть в живых оставили! Но король взял наше графство под свое покровительство, Монфору же не досталось ничего. А у нас остался только дом в Орлеане… Честь наша, как я тогда считал, была окончательна погублена! Много раз я писал королю, чтобы он еще раз рассмотрел наше дело, но тогда началась война с Англией, германским королем и мятежными баронами. Ему было не до нас. После победы над врагом я возобновил попытки. Три раза лично ездил просить аудиенции у короля. Но у него было много дел – в Париже его было не застать. И только третья моя попытка увенчалась успехом.
Роберт де Ла Мэр замолчал, собираясь с мыслями. Кристабель слушала его, почти не дыша.
– Продолжайте, батюшка! Прошу вас!
– Король принял меня и выслушал. Мы с твоей матушкой тогда были доведены до крайней степени нищеты. Я стоял перед королем почти в обносках и готов был уже упасть на колени и просить, но все-таки сдержался. Его величество внимательно смотрели на меня и долго молчали, пока я излагал суть дела, а потом пригласили меня к королевскому столу. Да, доченька, я обедал рядом с могущественнейшим из королей! Он вернул мне земли и свое былое расположение, а перед моим отъездом из Парижа вызвал меня и сказал, что ему очень понравилось, как я, несмотря на свою жалкую сущность, не упал на колени и не умолял. Он сказал, что многие знатные сеньоры, некогда задиравшие нос, а затем разгромленные им, унизительно просили пощады, позабыв в одночасье свою спесь и поступившись честью.
– А что же это за ересь такая, альбигойская, кажется? Я слышала в монастыре, как монахини с ужасом отзываются о ней. Но на мои вопросы они отвечали общими, ничего конкретно не значащими словами и все время крестились.
– Альбигойцами их назвали из-за города Альба, где она впервые и возникла. Приходили сюда, в Шос, двое. Странные люди! Много плохого о них говорят, а вроде все такие же, как мы. Твоя матушка приютила их, но я, зная, чем это грозит, на следующий день выгнал еретиков прочь. Они считают, что есть два начала – доброе и злое. Доброе – истинный Бог, Который сотворил невидимый простому смертному мир духов и дал людям Новый Завет.
– А кто же тогда создал Ветхий Завет? – удивилась Кристабель.
