Большой ворон, медленно обведя окрестность черными угольками глаз, словно принюхивался, чуя смерть. Он взлетел с крыши дома старосты Бувина и, немного покружив, выбрал точное направление. Он не спешил, ожидая своих сородичей, уже показавшихся на горизонте. Ворон был старый, но за всю свою долгую жизнь ему еще не выпадал шанс так попировать вволю, как в этот день. Со знанием дела он смаковал смерть, глядя на поле под собой. Вот тень от его крыльев проползла над трупами девятисот наемников-брабантцев, полегших в жестокой сече, но не отступивших ни на шаг с занимаемой ими позиции. Сотни мертвых коней, легких французских сержантов и рыцарей, лежащих вперемешку с брабантцами, молча говорили, каких трудов стоило сокрушить неприступную стену из копий и алебард. Ворон летел дальше, туда, где валялся в грязи штандарт Оттона Брауншвейгского и копыта французских коней, мчавшихся в погоню за убегающим императором, все глубже вдавливали в землю гордого немецкого орла. Ворона привлекли красные накидки английских лучников, как снопы поваленных под серпом бешеной атаки. Бахвальство и меткость не помогли им, и они, мечтавшие покорить французскую землю, вскоре, брошенные в братскую могилу, сами станут этой землей. Ворон начал спускаться к одному лучнику, но тут стрела просвистела рядом с ним, и он, зло глянув, на тех, кто мешал его добыче, взмыл вверх. Он покружил над скопищем пленных, громким карканьем предсказывая скорую расплату для графа Булонского Рено де Даммартена и графа Фландрского и словно смеясь над графом Солсбери, потерявшим на поле Бувина все свое войско.
Ворону надоело кружить. Он изрядно проголодался и опустился на живот одного из трупов. На одежде убитого белокурого юноши не было герба, а рыцарские шпоры уже были сняты мародерами. Ворон, быстро перебирая лапами, добрался до головы, смотревшей в небо тусклыми безжизненными глазами.
В ясный полдень октябрьского дня 1217 года к воротам замка Шос, стоящего на высоком берегу Луары, подъехал экипаж в сопровождении пяти вооруженных слуг. В замке приезжих давно ждали – вся челядь высыпала к воротам. Из экипажа первым вышел высокий седовласый мужчина, выглядевший много старше своих сорока пяти лет. На нем был рыцарский пояс и длинный меч, торчавший из-под плаща. На груди его коричневого камзола был изображен герб – белые волны на синем поле. Это был граф Роберт де Ла Мэр. Он протянул руку своей спутнице. Она оперлась на нее и вышла из экипажа. Ступив на землю, она скинула с головы капюшон длинного, до пят, плаща и глубоко вздохнула.
– Вот я и дома! – громко сказала девушка. – Столько лет прошло, а почти ничего не изменилось!
Она окинула взглядом замок и улыбнулась.
– Пойдем, Кристабель, – сказал отец, – все уже собрались и ждут.
– Я хочу посмотреть на реку, батюшка!
– Позже, моя дорогая. Знатный обед в честь твоего возвращения уже стынет. Да и матушке не терпится тебя обнять!
– Тогда пойдем скорее! Я так по всем вам соскучилась!
Ворота замка открылись, и Кристабель с отцом пешком вошли внутрь (так пожелала сама Кристабель), а карета со слугами ехала сзади.
Челядь тут же осыпала свою молодую госпожу заранее приготовленными букетиками полевых цветов, заиграли пастушьи рожки, стражники, одетые по-праздничному во все новое, склонились пред Кристабель. У ворот донжона дочь встречала с распростертыми объятиями мать – Луиза де Ла Мэр. В свои сорок три года она была стройна, пышногруда и еще чрезвычайно привлекательна для мужчин.
– Матушка! – закричала Кристабель и, подбежав к ней, с нежностью обняла. Луиза заплакала от радости и поцеловала дочь.
Затем Кристабель отправилась в свою комнату и была несколько неприятно удивлена, что в ней оказалось все по-другому. Исчезли ее детские игрушки, кровать стояла в другом месте и под другим балдахином, да и все было чужим. Прежними остались только гобелены. На вопрос, почему все так изменилось, служанки смутились и сказали, что сеньор граф сам расскажет.
Кристабель переодели в специально приготовленное для нее платье небесного цвета, а шею украсили ожерельем из мелких драгоценных камней. После пяти лет, проведенных в монастыре, наряды для девушки были высшим счастьем. И вообще, зная, что она теперь дома, рядом со своими близкими, Кристабель все время улыбалась. Ее веселый голос, словно ручей, звучал в полутемных комнатах и коридорах замка.
