– Ветхий Завет, как считают еретики, дал людям Иегова – он и есть дурное начало, падший дух, сотворивший видимый мир, в котором мы живем. Сын Иеговы, Люцифер, пылавший непомерной гордыней, соблазнил часть небесных ангелов и заточил их в тела. Чтобы освободить пленных ангелов, составляющих особую, избранную группу людей, сошел с небес другой ангел – Иисус Христос, не принявший ни человеческой природы, ни истинного тела.
– Странное учение, – задумчиво промолвила Кристабель. – Но в чем смысл, чего они добиваются?
– Они разделяют всех людей на две группы, из которых лишь одна принимает участие в искуплении и может достигнуть спасения, другая же, ввиду своего происхождения от злого духа, неспособна к освящению, что освобождает ее от нравственности и чести. Мудрено? Понимаю. Забьешь этой дрянью голову, и можно с ума сойти или вообще превратиться в животное. Про это все те двое еретиков твоей матушке поведали, думали к своим поганым идеям приобщить. А после того как я их выгнал, Луиза мне рассказала, и мы вместе посмеялись от души. Но самое главное, в чем их первейшее зло, за что они и должны быть раздавлены, как слизни, – это то, что они отрицают любую власть – и королевскую, и церковную.
– Как же может человек жить без власти? Ведь даже в Библии сказано, что кесарю – кесарево, а Богу – Богово! – удивилась Кристабель. – Она была всегда, есть и будет, ибо без нее… Страшно подумать!
– Да, доченька, мир превратится без власти в кровавый кошмар. Вся мерзость наружу вылезет. Подлые людишки будут наравне с благородными! Нет, этого никогда не случится! С нами бог! Но это не единственное, за что их следует уничтожить. Еретики осуждают все, что связано с обычной человеческой жизнью, с окружающим нас миром.
– Не понимаю, батюшка…
– Ну, например, они осуждают употребление в пищу мяса животных, проклинают союз между мужчиной и женщиной, любую собственность человека! И самое страшное – они не почитают Святой крест, наши христианские таинства, да и всю церковь! В этом они подобны грязным язычникам.
– Какой ужас! Боже, наставь их на путь истинный! – вполне искренно воскликнула Кристабель, прижав руки к сердцу.
– Нет, – жестко сказал граф, – их истинный путь прямиком в ад. Там им самое место. У них есть Consalamentum – таинство, освобождающее человека от любых грехов без всякого покаяния. И знаешь, что для этого нужно?
– Нет, что?
– Да говорят, что совсем ничего. Просто возложение рук на Евангелие.
– И после этого можно так же убивать, грабить?..
– Нет, это своеобразное крещение обязывает альбигойцев жить суровой жизнью, в полном отречении, опасаясь любых грехов. Но я знаю случаи, когда проклятые еретики, для большей верности, заставляли людей отказываться от пищи, склоняли больного не пить лекарства и не есть и эти бедняги умирали голодной смертью!
– Бог покарает их! – сурово заключила Кристабель.
– Да, но мы должны покарать их прежде на земле, а Господь припомнит им все на том свете. И вот в этой-то ереси меня и обвинили, представляешь себе? Меня, доброго католика?!
– Слава Богу, теперь все позади! Осталось только, чтобы Оливье поскорее вернулся.
Граф Роберт опустил голову и ничего не сказал. Но его печальный вид не ускользнул от Кристабель.
– Вы не говорили мне, батюшка, но куда же он уехал? Почему так давно не давал о себе знать? Вижу, что вы что-то знаете, но скрываете от меня. Ах, зачем же? Сегодня вы решили мне все рассказать, так зачем останавливаться на середине пути? Он мой брат, я его очень люблю! Я должна знать все!
Кристабель подошла к отцу и обняла сзади его могучие плечи.
– Вижу, что вас что-то тревожит. Поделитесь со мной, – сказала она, склонив свою голову к голове отца.
Граф не пошевелился и долго смотрел прямо перед собой в пустоту. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском горящих в камине бревен.
– Мы тогда уже жили в Орлеане… Оливье приехал внезапно, – тихо начал Роберт де Ла Мэр, – и сказал, что в Париже для него больше нет места и он хочет проститься. Он был чем-то очень подавлен. На все вопросы он отвечал молчанием, и это нас еще больше тревожило. У меня появилась страшная мысль: уж не против ли короля Оливье собирается выступить, чтобы отомстить за поруганную честь нашей семьи? Я высказал ему это. Он постарался как-то уйти от прямого ответа, но я понял, что так оно и было. На следующий день я думал серьезно поговорить с Оливье: грозить, умолять – словом, делать все, чтобы он оставил свои безумные намерения. В этот вечер мы все втроем сидели за ужином и вспоминали тебя. Оливье очень горевал, что не увидел тебя. Твоя матушка сказала, что у вас еще вся жизнь впереди – налюбуетесь, наговоритесь друг с другом. Оливье тогда как-то особенно посмотрел на нас и сказал, что бесконечно нас любит. А утром, когда я пошел с ним поговорить, его уже не было в своей комнате. Он уехал еще засветло. С тех пор мы его больше не видели.
Кристабель рыдала, прижавшись к плечу отца. Роберт де Ла Мэр сам, еле сдерживая слезы, гладил головку дочери.
