Она все знала, сто процентов знала. И ей были нестерпимы мысли о нем и о том, что он сотворил. Неудивительно, что ее голос звучал так глухо. Неудивительно, что она пресекала любые упоминания о нем. Теперь-то я понимаю. Бедная, бедная мама. Неудивительно, что она в итоге не выдержала.
Со смесителей, куда я ее поставил, на меня смотрит фотография мамы со мной в объятиях. Ее лицо смеется. Я помню этот смех: он звучал не так часто, как хотелось бы, но когда это случалось, этот звук заполнял собой все вокруг, словно залпы шальных фейерверков.
Память – странная штука. Можно ли ей вообще доверять? Мне кажется, я храню тонну воспоминаний о маме, но мне было всего шесть, когда она умерла. Вдруг я просто цепляюсь за жалкие обрывки, сохранившиеся в моем сознании, поверх дорисовывая детали, чтобы заполнить пробелы? Вдруг я слепил себе образ уже какой-то другой, воображаемой мамы, которая ничем не напоминает ее настоящую?
И все же, когда я смотрю на фотографию, перед глазами всплывает несколько сцен. Тот раз, когда мы прикинулись средневековыми рыцарями и сражались на длинных морковках вместо мечей. Или когда в день ее рождения я принес ей завтрак в постель, и ей пришлось грызть обугленный тост, намазанный сантиметровым слоев шоколадной пасты. Я так хотел, чтобы она просто была счастлива.
Я отчетливо вижу, как она заплетает волосы и красит ресницы тушью. Помню, как тушь оставляла черные дорожки на ее щеках, когда она плакала. Боже, подумать только, что все это время она носила в себе эту страшную правду, но держалась и старалась быть для меня хорошей матерью.
Я надрываю смехотворного размера пакетик отельного ароматного геля для душа и выдавливаю его на пальцы ног.
Чувство отвращения к собственному отцу мне не ново. Большую часть своей жизни я винил его в смерти мамы. Но почему-то в прошлом году, после встречи с бабулей Ви, Терри и ребятами в Антарктиде, все ожесточение прошлых лет будто сошло на «нет». Я начал сомневаться в своих прежних выводах: возможно, у отца была реально веская причина бросить нас с мамой? Я перебрал целый каталог сценариев: может, заболели его приемные родители, или он влюбился в другую женщину, или пережил нервный срыв, или что-то в этом роде. Я думал, не было такого оправдания, которое я не попытался бы ему дать.
Единственное, что мне ни разу не приходило в голову, так это то, что он убил человека. Какая ирония. Даже в мыслях не было.
Вода остывает, кожа на ладонях сморщивается, как изюм. Я вылезаю из ванны, кутаюсь в огромное полотенце и плетусь обратно в спальню. Стекла высоких окон усыпаны снежинками.
Меня не волнует, что я только что помылся, а на улице собачий холод: я решаю выйти на пробежку. Наскоро вытираюсь, натягиваю джоггеры, толстовку и пулей вылетаю из номера. Спускаюсь на лифте. Незнакомая женщина на ресепшене даже не поднимает глаз, когда я проношусь мимо нее и снова выбегаю на улицы Ванкувера.
Я бегу вдоль причала, пока не оказываюсь в одной из больших парковых зон, где не очень много людей. Часть деревьев здесь вечнозеленые, но от большинства остались одни остовы, и их ветви словно обведены шапками снега. Обычно бег помогает мне избавиться от стресса, но я все еще потрясен, когда, тяжело дыша, падаю на скамейку в парке, не в силах идти дальше.
Мне так нужно с кем-нибудь поговорить об этом. Прошлой ночью я написал Гэву и Бет, потому что не мог держать это в себе, а сваливать такую весть на бабулю мне казалось неправильным. Я же не хочу, чтобы она слегла с сердечным приступом.
Жаль, что рядом со мной нет никого, с кем я мог бы обсудить это прямо сейчас. Нет, людей-то вокруг полно – это местные жители, и выглядят они достаточно приветливо. Я даже вяло подумываю взять и выложить все как на духу первому встречному. Вроде, считается, что душевной болью легче делиться с посторонними, верно? Как Форрест Гамп, который, сидя на автобусной остановке, рассказывал историю своей жизни незнакомцам, а те, сменяя друг друга, подходили и садились рядом с ним на скамейку. Мне бы тоже хотелось провернуть такой трюк. Мимо проходит розовощекая женщина средних лет с сумками для покупок. Она выглядит так, будто никуда не спешит и возможно даже умеет слушать. Наверняка ведь она примет меня за маньяка. Особенно когда я дойду до того момента, где мой отец насмерть сбивает человека. Так и вижу, как она начинает отодвигаться подальше и поглядывать на часы, внезапно заявляя, что ей срочно нужно быть где-то в другом месте.
Нет, во всем мире есть только один человек, который мог бы меня понять.
