Дело сделано, и чувство облегчения тонкой струйкой разбавляет водоворот моих страданий. Вот вернусь в Баллахеи, и буду купаться в чае и одиночестве, пока снова не начну походить на респектабельного человека.
У меня возникает желание выйти на улицу и спокойно подышать свежим воздухом. Но прежде – и я не могу побороть этот тяжелый импульс – я решаю еще раз взглянуть на жизнь моего сына. Все письма, отправленные мне Патриком и распечатанные Бет, хранятся в комоде в моей спальне. Я вынимаю их на божий свет и раскладываю на кровати, обводя взглядом фотографии его вещей, его истории, его лица.
Когда Энцо был маленьким мальчиком, более прелестного ребенка трудно было сыскать… Но люди меняются, и я вынуждена признать, что он не оправдал моих ожиданий. Совсем наоборот. Я думаю о бедняге, брошенном умирать на дороге, думаю о моем дорогом Патрике, выросшем сиротой, о его искалеченной жизни. Ярость закипает во мне и бушует в крови, требуя действий. Я припадаю к фотографиям и голыми руками рву их на части, одну за другой. Я разрываю их на тысячу клочков – кусочек руки, обрывок брови, часть колена, ступни, глаза. Покончив с этим, я сжимаю клочки в кулаках так, что они превращаются в комочки мятой бумаги.
Будь здесь огонь, я бы бросил их в пламя. Нет, так нет: значит, пойду и швырну их в море. Я не чувствую никаких угрызений совести по этому поводу: бумага – биоразлагаемый материал, а чернила для принтера вряд ли способны нанести какой-либо вред окружающей среде. Это символический акт, в котором я сейчас очень сильно нуждаюсь.
Я натягиваю прогулочные ботинки, запихиваю пригоршню рваной бумаги во внутренний карман сумочки, беру свою палку и выхожу. На тропинке, ведущей к берегу, кроме меня никого нет. Виски болезненно пульсируют, и кости ломит, как будто весь мой организм решил проявить солидарность с чувствами моего сердца. В который раз я потеряла все, что было мне дорого: свою работу, свое достоинство, своих друзей. И даже самые трепетные мои воспоминания безвозвратно отравлены. Почему жизнь продолжает наказывать меня? Чем я это заслужила?
Я замечаю неподалеку колонию папуанских пингвинов, и их гомон, донесенный до меня ветром, кажется пронзительным воплем отчаяния.
Я выхожу на берег и некоторое время просто стою, наблюдая за мелкими волнами в белых кружевах и бирюзовых рюшах, мелкой рябью копошащимися на поверхности моря. За ними набегают более крупные волны, они набухают, вздымаются и загибаются дугой, прежде чем разбиться. А еще дальше – только водная гладь, простирающаяся, насколько хватает глаз. Океан широк, глубок и полон удивительных существ, которые зарываются в донный песок, липнут к камням или дрейфуют с течениями. Какое невероятное многообразие скрыто от наших глаз! Земля и океаны буквально кишат жизнью… и все же я чувствую себя ужасно одинокой.
Ко мне по песку бежит пингвин. Я тронута. Эта птица – возможно, единственная, кто не стала гнушаться моего общества. Я слегка наклоняюсь и говорю ей:
– Ну, здравствуй, солнышко, – и протягиваю руку, приманивая птицу ближе.
Она делает прыжок, второй, и по браслету с нарисованными на нем маргаритками я вижу, что не ошиблась в своих подозрениях, и передо мной действительно Петра. Она останавливается всего в футе от меня, и заглядывает мне в лицо, с любопытством склонив голову набок. Я не так близка к этой пингвинихе, как когда-то к Пипу, но не могу не поддаться ее обаянию.
– Возможно, сегодня мы с тобой видимся в последний раз, Петра, – говорю я ей.
Она отряхивается, а затем подходит ко мне еще на шаг ближе. У нее невероятно выразительные глазки. Она кружит вокруг меня, затем легонько клюет мою палку. Я начинаю идти. Она вприпрыжку семенит рядом со мной.
Дойдя почти до самой кромки воды, я расстегиваю сумочку. Лезу за клочками бумаги, сгребаю их в кулак и швыряю в набегающие волны. Но крохотные фрагменты моего сына летят мне в лицо. Я собираю оставшиеся клочки, со злостью замахиваюсь и снова со всей силы выбрасываю. Ветер крепчает. Обрывки фотографий кружат вокруг меня, как конфетти из мушек, как черно-белая снежная буря; последнее напоминание о плохой, никчемной жизни, которую я невольно принесла в этот мир, и теперь жалею об этом.
Петра в восторге гоняется за бумажками по пляжу. Она ловит одну из них в клюв и быстро глотает.
– Умница, Петра, – говорю я с нескрываемой горечью в голосе.
Обрывки подхватываются ветром, перемешиваются с песчинками и разлетаются по пляжу. Я слишком устала, чтобы собирать их. В свое время их проглотит прилив. Я сделала все, что могла.
Мои глаза так слезятся от ветра, что я не сразу замечаю еще две фигуры на пляже. Одна из них, меньшего роста, мчится ко мне.
– Вероника! – Это голос Дейзи. – Ты нашла ее!
Полагаю, она имеет в виду Петру. Из моего горла вырывается сдавленный звук.
– А ее везде искала. Привет, Петра! – Она с минут скачет вокруг пингвинихи, а потом останавливается, замечая кружащие на ветру песчинки. – А что это тут такое? – спрашивает она.
– Не забивай себе голову, – отвечаю я, придавливая один из клочков подошвой.
