Боже, как бы я хотел, чтобы она была здесь. На этот раз я ничего не могу с собой поделать. Я достаю телефон и захожу в «Будни пингвинов». Я читаю все посты один за другим. Я вижу фотографии острова Медальон, и он выглядит таким… чистым, что ли, вопреки (или, может быть, благодаря) пингвиньему гуано, встречающемуся там в изобилии. Я вижу Пипа и разглядываю его знакомые перышки. А вот и Уголек со своим птенцом. Ну до чего странный на вид пингвин. Я разглядываю панорамные виды, снимки пингвинов издали, черно-белыми крапинками пестреющих среди скал на фоне голубых гор. На экране моего телефона – антарктическое море; озеро в форме выемки в медальоне; вулканический пляж. Там – сверкающие на солнце айсберги и снег, то густой, то редкий, ветром разогнанный по равнине и задержавшийся в высоких белых холмах и утесах. Я вижу пингвинов, запечатленных во всех мыслимых и немыслимых позах: вот они плещутся в волнах, семенят по снегу своим пингвиньим караваном, скользят по льду на своих животах, спят, кормят своих птенцов, совершают брачные ритуалы, поднимают к небу свои клювы. Терри просто помешана на пингвинах, но я всегда это знал. Это одна из причин, по которым я влюбился в нее. Последние несколько недель мы только и делали, что ругались, но сегодня я бы отдал все, чтобы заключить ее в свои объятия.
Я прочитал все записи в блоге, сделанные со дня моего отъезда. Она пишет о новых птенцах, о гнездовании. Она пишет о Пипе и его друзьях, об Угольке и его семье, о наблюдениях за императорскими пингвинами и об изменении погодных условий. Несколько раз она упоминает Майка и Дитриха. Ни разу – обо мне.
Что ж, это даже к лучшему, что меня не будет в ее жизни. Мой отец – преступник. Кто знает, на что способен
Я натягиваю на голову капюшон и наклоняюсь вперед, чувствуя тошноту внизу живота. Лучше бы я никогда не видел отцовских фотографий. Но кто же знал, все так ужасно обернется.
Однако меня продолжают терзать неразрешенные вопросы. Все эти годы он хранил фотографию мамы со мной – выходит, она действительно много для него значила. Возможно, он планировал однажды вернуться к нам? Знал ли он, что мама покончила с собой? Интересовался ли когда-нибудь, что стало с моей жизнью, пытался ли со мной связаться? И как он спал по ночам, зная, что натворил?
Я открываю фотографию Джо Фуллера, который смотрит в объектив с таким счастливым и торжествующим видов, покорив гору вместе со своим другом. У меня в голове не укладывается тот факт, что этот же парень оставил человека умирать на дороге. Я вспоминаю надпись на обороте фотографии, сделанную неким Морисом. Судя по всему, они с моим отцом были близки. Сейчас ему должно быть за шестьдесят или около семидесяти, и, вероятно, он все еще жив. Возможно, Джо поддерживал с ним связь после моего рождения. Он мог что-то знать об этой истории…
Мне уезжать из страны еще через несколько дней, а достопримечательности уже сидят у меня в печенках. Пока есть время, попытаюсь разыскать этого Мориса.
Я чертов гений, что узнал номер телефона Эммы прежде, чем распрощался с Дениз.
Я звоню Эмме.
Ее голос звучит устало, но уверенно.
– Простите, Патрик. Мне ничего не известно о его друзьях. Не забывайте, что мы никогда не встречались лично. Вам стоит еще раз поговорить с моей мамой.
Я звоню Дениз, не питая особых надежд. На этот раз мне удается застать ее дома.
– Ах да, Морис, действительно припоминаю, – медленно тянет она. – Это он прислал коробку с вещами после смерти вашего отца. Думаю, они были хорошими друзьями. Когда-то даже вместе занимались альпинизмом.
Я спрашиваю у нее фамилию Мориса. Она долго думает и хмыкает.
– Увы и ах. Это было слишком давно, и я не была знакома с ним лично. Я даже сомневаюсь, что когда-либо знала его фамилию.
Да что ж ты будешь делать, никто ничего не помнит!
Но затем она добавляет:
– Кажется, позже он стал писателем.
Писателем. Ладно, это уже кое-что. Я благодарю ее и начинаю гуглить канадских писателей семидесятых и восьмидесятых годов по имени Морис.
Надо попросить Эйлин, чтобы она забронировала мне новый билет на самолет, рейсом, который вылетает как можно скорее. Как показывает практика, очень многое можно переиграть в свою пользу, если заплатить за это достаточно денег. Мое единственное желание сейчас – остаться одной в своем доме, в Баллахеях. И если мне не выплатят компенсацию за возврат билета на рейс, который забронирован у меня через две недели, то так тому и быть. Финансовые вопросы в настоящее время беспокоят меня в последнюю очередь.
Я не привыкла уходить от ответственности, но и участвовать в этом съемочном фарсе я не имею никакого желания. Я попросту не способна. Все в моей душе восстает против.
Я официально подала заявление об уходе. Бет и Лиам приходили ко мне по очереди и пытались уговорить меня изменить свое решение. Лиам даже прибегнул к легким угрозам, упомянув, что я подписала контракт с «Би-би-си» и по закону обязана соблюдать его условия. Я ответила, что чихать я хотела и на «Би-би-си», и на их дурацкие контракты.
