Другим его помощником стал креол отец Иаков Нецветов, служивший священником на Атхе, о котором Вениаминов отзывался как о «миссионере, каких у нас и в целой России очень мало». Вениаминов переводил на лисьевский (восточный) диалект алеутского языка, Нецветов правил его перевод и составлял примечания для атхинских (западных) алеутов. Так были переведены на алеутско-лисьевский язык краткий Катехизис, Евангелия от Матфея и Луки, Деяния апостолов, Священная история и сочинение Вениаминова «Указание пути в Царствие Небесное».
В алеутском языке оказалось много существительных, и особенно он был богат названиями мест, для каждой бухточки, мыска, залива, ручейка и камня в нем сыскалось особое, неповторимое слово. Придумали алеуты названия и для всех видов птиц, промысловых рыб и животных, а вот выращенные на огороде овощи называли одним словом — «репа».
Обратил Вениаминов внимание и на такую особенность: алеуты любили изобретать новые слова, проявляя в этом деле неистощимую выдумку, причиной их словотворчества стала боязнь оскорбить или укорить владельцев имен-прозвищ, которые те носили до крещения. Так, если человек прежде носил имя Самляк (яйцо), то в его присутствии птичьи яйца придумали именовать «птичьей икрой»; чтобы не произносить имя Какидах (кижуч), эту разновидность лососевых называли «последняя рыба», а для Аткидаха (треска) изобрели слово «чухчук», и с тех пор треску в тех краях иначе и не называют. Любопытно, что алеуты, которые всегда ходили с непокрытой головой, называли русских «людьми в шапках».
Алеутский язык не беден глаголами, они изменяются по числам, лицам, наклонениям и временам. Кроме того, к глаголам добавлялись частицы изменяемые и неизменяемые, так что, к примеру, «не убей» имело пять вариантов с одним корнем. Применение этих частиц позволяло разнообразить и без того красивый язык алеутов, добавляло оттенки и вкладывало новый смысл в действие. Если к глаголу «молился» добавляли частицу «сига» — это означало «молился совершенно, истинно», частицу «сигасяда» — «очень сильно», «та» — «не один раз». Соединение двух последних частиц — «сигатасяда» — говорило о действии с величайшим напряжением, о совершенной, истинной молитве, происходившей не один раз. Но такое выражение применялось лишь в одном случае — когда речь шла о Богочеловеке.
При всем многообразии, красоте и звучности алеутского языка в нем совсем отсутствовали глаголы, связанные с отвлеченными понятиями, — святить, умствовать, благословлять, и потому не всякую мысль было просто перевести на алеутский. Так, «благослови клянущих» отец Иоанн переводил как «о ругающих тебя говори хорошо». Большую сложность для перевода священных текстов и молитв создавало также отсутствие наречий, отглагольных существительных, оканчивающихся на — ние. Поэтому перевод некоторых фраз требовал громоздкой конструкции, например, «чтение святых книг весьма полезно» звучало в переводе на алеутский «ежели кто читает святые книги, тому польза есть», а словосочетание «оно ведет к Богопознанию» — «из святых книг мы узнаем Бога».
Религиозные понятия в языке алеутов присутствовали и до крещения, они употребляли слова «Бог или Творец», «грех» — то, что осуждается, «дух, рай» — жилище богов, «ад» — жилище дьявола. После крещения появились новые слова, а старые наполнились новым смыслом. Царствие Небесное переводили как «свет и день Божий», слова «священник» — «начальник праздника и молитвы», «святой» — «светлый», «Троица» — «трисущий», «Богородица» — «родившая Бога». Иногда Иннокентию в переводе помогал сибирский диалект, к примеру, о смерти некрещеного инородца в Сибири говорили не «умер», а «пропал». Вот также и в алеутском языке понятие смерти как перехода христианина в иную жизнь обозначали словом «танакадалик» — «перестал жить или гостить на земле», в отличие от «асхалик», которое употребляли, говоря о прекращении жизни любого живого существа. Глагол «поднимаю» (лежачего) приобрел и второй смысл — спасаю, избавляю, а прежнее слово «поклоняюсь» (молюсь идолам) — стало означать «у меня голова трясется».
