До времени его прибытия алеуты «веровали и молились точно
Так и святитель Иннокентий, названный апостолом Аляски и Сибири, наперекор распространенным представлениям об отсталости и неразвитости алеутов, нес им слово Божие.
Ничто так не радовало и не «услаждало моего сердца, как их усердие, или правильнее сказать, жажда к слышанию слова Божия, так, что скорее утомится самый неутомимый проповедник, чем ослабнет их внимание». Как только отец Иоанн приплывал или приезжал в какое-либо селение, все его жители, оставив свои дела, даже самые важные, по первому его зову собирались слушать поучения и «с удивительным вниманием слушали их, не развлекаясь, не сводя глаз, и даже, можно сказать, самые нежные матери в это время делались как бы бесчувственны к плачу детей своих…». К слышанию слова Божия алеуты проявляли необыкновенное, давно не виденное в России стремление, к самим проповедникам — сердечное радушие и «видимое удовольствие». Ведь каждый приезд «адака» (отца) был возможностью слышать обращенное к ним наставление, проповедь по какому-либо случаю, возможность приобщиться Святых Тайн — «истинным праздником, Пасхою». Алеуты даже больных приносили к причалу, чтобы и те увидели священника и приняли благословение.
Так же внимательны алеуты были во время богослужения, стояли на молитве «удивительно твердо». «Во все время продолжения службы, хотя бы то было и 4 часа, как например, в первые дни на Страстной неделе, всякий из них и даже самые дети стоят не переступая с ноги на ногу, так что по выходе их из церкви можно даже перечесть, сколько их было, смотря на их места, где они стояли. Во время служения или чтения, которое из них очень немногие понимают, они ни по каким причинам не оглянутся ни назад, ни на стороны, и всегда смотрят или на образ, или к небу, или на иконы».
Такое поведение заслуживало в глазах Вениаминова тем большей похвалы, что алеуты легко перенимали привычки живущих рядом с ними русских, и привычки не всегда добрые. Обычай приходить в церковь не к началу службы или привычку проявлять «слишком неумеренную движимость» в храме алеуты не хотели перенимать, напротив, лишь только услышат колокол — тотчас все в церкви. Приношение в церковь они делали охотно, ежегодно до 1330 рублей, а общие их доходы, вместе с получаемой от компании платой, составляли 13 300 рублей — то есть приносили десятую часть. Их приношения «…конечно не всегда по чистому побуждению сердца, и принося Богу лепту, желают получить и временное, и вечное благополучие; но в них, как еще в новых христианах, это очень извинительно…».
К соблюдению постов алеуты относились ревностно, как подчеркивает Вениаминов, «совершенно без всякого… принуждения». Никакой перемены пищи со скоромной на постную они себе позволить не могли, их пища была всегда одинакова — та, что удавалось добыть в море, и запасы они делали очень небольшие. Готовясь к причастию на Пасху, они в последние дни Страстной недели постились «в полном значении сего слова» — то есть вообще переставали есть. «Говеют всегда и все, так что во все время пребывания моего у них почти не было ни одного… который бы не был у исповеди и св. Причастия за леностью и нерачением».
Вениаминов с удовлетворением наблюдал, как менялись характер и привычки принявших новую веру алеутов. Поссорившись, алеуты не вступали в перепалку или тем более драку, у них не было привычки давать волю рукам или языку, обыкновенно они переставали разговаривать, «молчание обидимого бывает обидчику жесточе самого наказания». Совершенное их молчание могло длиться несколько дней, но если молчальники начинали готовиться к причастию — непременно заговаривали и примирялись.
Доказательства улучшения нравственности алеутов Вениаминов видел в исчезновении обычая убивать колгов (рабов) во время захоронения их умершего владельца, в прекращении вражды и войн между селениями, в увеличении рождаемости и сокращении числа незаконнорожденных. Так, если за первые три года его пребывания на островах ежегодно рождалось не менее 34 детей, из которых семеро были незаконнорожденными, то к 1839 году, когда он покидал Америку, соотношение было 40 к одному.
Их исповедь была всегда самой искренней, «в исчислении грехов алеуты не забудут сказать и об украденной иголке и сказанном слове»; исповедуя их из года в год, Вениаминов замечал «большие успехи в исправлении себя, а в некоторых даже совершенное исправление».
