Сначала вид заряженной пушки привел индейцев в панику. Но вскоре навстречу морякам вышло боевое каноэ со знаменитым вождем Катлианом, о котором при жизни и спустя столетие после его смерти ходили легенды. «Дабы держать колош в границах, — вспоминал Литке, — Г[агемейстер] приказал другому катеру, на котором была корронада, заехать с носа к колошенскому бату и навести корронаду прямо вдоль оного; зажженные фитили были готовы; четверо из колош в свою очередь приложились ружьями в тех людей, кои держали фитили». Все замерли.
— Зачем ты приехал, куцкекуан[13]?! — выкрикнул вождь. — Если убивать — тогда сними с меня медаль, ты сам мне ее повесил! — Он распахнул плащ на груди. — Убей меня одного!
— Мне не нужна твоя жизнь, Катлиан! Мы приехали не воевать. Выдай убийц моих людей!
Катлиан молча выслушал перевод, затем наклонился к молодому человеку, державшему одного из канониров на прицеле. Тот что-то сказал вождю.
— Киксади их не убивали! — Катлиан приложил руку к сердцу. — Мой племянник сказал, их убили воины кагвантаны. Твои люди рубили деревья на их земле.
Клан кагвантанов жил в селении Чаатлк-Ну на берегу Погибшего пролива, и то была не обычная деревушка из нескольких хижин, а настоящая крепость с десятью пушками, которые индейцы выменяли на меха и ровдуги (выделанные оленьи шкуры) у американских торговцев оружием. Здраво рассудив, Гагемейстер на штурм укрепления не пошел. В ситуации возникла пауза: и война не началась — и мира не было.
Оставался второй путь — переговоры — его и выбрал пришедший на смену Гагемейстеру С. И. Яновский, зять покойного А. Баранова. Решив, что погибших не вернуть, а мщение — удел варваров, он заключил с колошами мир по индейским обычаям: обменялся заложниками. К колошам поехали мальчики-креолы, индейцы прислали двух племянников вождя кагвантанов. По замыслу Яновского, так он сумел избежать войны, восстановил — пусть хрупкий — но мир, и приобрел толмачей колошского языка, которых в Ситхе остро не хватало. «Мы имеем пребольшую нужду в колошенских толмачах, — докладывал Яновский правлению компании, — должны все переговоры вести через колошенок, живущих у русских, которые преданы своим, переводят не то, что должно, а при этом колошам пересказывают все, что у нас делается…»
Мир с тлинкитами установился, мальчики через год вернулись домой, но правление компании осталось не довольно действиями Яновского, расценив их как уступку индейцам и проявление слабости. Хлебников был убежден, что колоши лишь внешне воздерживаются от открытых действий, но сердца их «наполнены мщением»: «Злейшие из них каждогодно занимаются планами о нападении на крепость… Они твердят, что мы заняли места, где жили их предки, лишили их выгод от промысла зверей, пользуемся в лучших местах рыбной ловлей». С правом индейцев иметь свою землю не поспоришь. Вот американцы и не спорили — после покупки Аляски и захвата Калифорнии они хладнокровно загнали индейцев в резервации, чем обрекли на вымирание, и без колебаний заняли принадлежавшие коренным народам земли.
А руководство компании все искало компромисс в конфликте с колошами. Наконец, в 1821 году тлинкитам разрешили вернуться на место их исконного поселения под Новоархангельском — к подножию кекура. Это позволяло наладить с индейцами контакт, оставаясь под защитой своих пушек. К тому же новые правила компании запрещали требовать с туземцев ясак или какую-либо иную дань, это также должно было расположить колошей к русским. Так что к моменту приезда Вениаминова в Ситху колоши, по выражению главного правителя Муравьева, «были уже не те». Однако «нога русского священника почти не касалась их порога, — говорил Вениаминов, — не только с намерением благовествования мира, но даже из простого любопытства».
Не раз и не два собирался Вениаминов начать проповедь у колошей, крещеный толмач по имени Гедеон уже приходил на занятия в школу, однако как будто все что-то мешало, не пускало священника в лагерь индейцев. «…разные обстоятельства и случаи, впрочем, самые маловажные и даже иногда, скажу откровенно, какое-то нежелание и неохота удерживали меня и заставляли откладывать мое намерение день ото дня, так что мне стало уже стыдно самого себя», — признавался отец Иоанн. Он дал себе твердое обещание идти к ним по окончании Святок, как вдруг выяснилось: у колошей началась оспа, и заболели как раз в той юрте, которую священник наметил первой для посещения.
Если бы Вениаминов успел у них побывать, можно не сомневаться — причину болезни индейцы объяснили бы приходом «русского колдуна и шамана». Описывая возможные последствия такого хода событий, отец Иоанн даже не гибели своей опасался, хотя она была вполне вероятна, и не вновь вспыхнувшей вражды — его посещение перед эпидемией «на полстолетия заградило бы дорогу благовестникам Слова, на которых колоши всегда смотрели бы как на злых вестников гибели и смерти. Но слава Богу, все устрояющему во благое!».
