Эпидемия распространялась среди колошей стремительно. За два месяца их скончалось около трехсот человек — только среди живших вокруг крепости. Шаманы ежедневно камлали, без устали окуривали юрты и селения, но ежедневно умирало по 8–12 колошей, в то время как живущие по соседству русские не болели вовсе. Колоши решили узнать причину — и услышали о прививках. Размышляли, обсуждали, наконец, самые смелые рискнули просить врача сделать им прививки. Увидев результат, вслед за ними начали приходить остальные — сначала молодые мужчины, потом — постарше, затем — женщины с детьми. Самыми несгибаемыми оказались старики, они от прививок наотрез отказались, упорно продолжали верить в заклинания и почти все умерли от оспы, вместе с шаманами. Так эпидемия серьезно поколебала языческую веру колошей.
Если до эпидемии кого-нибудь из колошей попытались бы привить насильно (хотя никто и не пытался это делать), то, как заметил Вениаминов, привитый «вырвал бы у себя то место», где была прививка. Теперь ситуация изменилась. Получалось, как в поговорке: не было бы счастья — да несчастье помогло. Эпидемия и помощь «белых пришельцев», их готовность прийти на выручку расположили колошей к русским более, нежели все меры, предпринимаемые в предыдущие годы; они проложили Вениаминову не дорогу — пока только узенькую тропочку — к сердцам индейцев. Теперь колоши воспринимали его уже не как пришедшего из стана врагов, но как человека, знающего более их и — главное — не желающего им зла. Индейцы со вниманием слушали его. «…ежели они еще не скоро будут христианами, — осторожно замечал Вениаминов, — то по крайней мере они стоят уже на той ступени, что слушают, или по крайней мере начали слушать Слово спасения».
Вениаминов не только проповедовал, он расспрашивал колошей об их вере, обычаях и традициях, о том, какие обряды они совершают при создании семьи, рождении ребенка, погребении умершего, как распределяют обязанности в семье, как воспитывают детей, он изучал язык и характер колошей. Это был труд, великий труд священника, без коего проповедь не могла быть успешной и не могли возникнуть доверие и уважение.
Вениаминов узнал, что сами колоши именовали себя тлинкитами, «с прибавлением антукуан, то есть люди повсеместные, или люди всех селений. Англичане их называют общим именем индейцы (Indians) или strait natives — „уроженцы проливов (Принца Валлийского и пр.)“». Откуда появилось слово «колоши» — неизвестно, может быть, предполагал Вениаминов, от «колюжи» или «калужки» — женского украшения в виде деревянной палочки, продеваемой ими в нижнюю губу.
«Колоши совсем другого происхождения, нежели алеуты и все прочие народы, населяющие тогда Российскую Америку, — записывал Вениаминов свои наблюдения. — Это показывает их наружный вид, который очень резко отличается от тех: большие, черные… глаза, лицо правильное, нескуловатое, рост вообще средний, важная осанка и поступь грудью вперед…» Предания колошей также доказывали, что «они пришли не с запада, как алеуты, но с востока, с берегов Америки, находящихся против Шарлотских островов».
И характером они отличались от алеутов — энергичны, деятельны, сметливы, большие любители вести торговлю, прекрасные ремесленники. Их лодки (баты), одеяла из козьего пуха, плащи из выделанных оленьих шкур, деревянные фигурки и шкатулки удивляли прочностью и красотой отделки, оригинальностью орнамента и цветовой палитрой, какая не встречалась у других народов Америки. «Правда, нужда и опыты суть великие учителя, могущие умудрить и самого несмысля», — со знанием дела отмечал поднаторевший в ремеслах Вениаминов. И все же для изготовления таких сложных вещей, как кинжалы, фигурки из черного сланцевого камня, одной необходимости мало, здесь требуются ум и сноровка.
День ото дня он все больше узнавал характер, способности и привычки индейцев. Сравнивая их с алеутами, отмечал, что таких «добрых и похвальных» качеств, как терпение, прощение, бескорыстие, — колоши не имели. Они умели без ропота сносить боль, голод и холод и даже любили демонстрировать свое равнодушие к этим испытаниям, но терпения в душевных страданиях, позволяющего перенести обиду, оскорбление, презрение, — у них не было вовсе.
Вениаминов замечал, что домашними делами мужчины-колоши никогда не занимались, и вовсе не от лености, — занятия эти, по их мнению, были приличны только женщинам и рабам. Особое положение мужчин отражали и особенности их языка. Желая назвать какую-либо часть тела человека, они добавляли к ней «ка», что означало — мужчина (человек). Так, живот или брюхо мужчины будет «каюгу», говоря о женщине или животном, «ка» заменяли на «ту», и беременная женщина в переводе на колошский — «тукатгата», где «тукат» — в брюхе, «гат» — ребенок, «а» — сидит или есть.
