Из замечаний отца Иоанна вовсе не следует, что он был сторонником рабства — отнюдь. В 1840-е годы, став архиереем, он советовал руководству компании не привозить в Америку крестьян из России, потому что те плохо переносили местный климат, а выкупать рабов у колошей, крестить, учить, давать работу и свободу. Напомним, в России юридическая зависимость крестьян от своих владельцев будет отменена лишь 20 лет спустя, в 1861 году.
А вот в соседних с Калифорнией Соединенных Штатах рабство будет цвести пышным цветом еще долгие годы, и на Севере, и на Юге, где на плантациях использовали исключительно труд чернокожих. При этом содержание одного работника хозяину обходилось всего в 15 долларов в год, и было выгоднее не лечить, а покупать новых рабов вместо заболевших. И первый шаг к отмене рабства в США — чисто формальный, мало что изменивший в жизни чернокожих — будет сделан лишь в 1865 году.
В Ситхе Вениаминова ожидало радостное известие — Академия наук наградила его грамматику алеутского языка Демидовской премией. Теперь надлежало выправить текст грамматики («Ах! Что-то с нею, с моею бедною и глупою дочерью сделалось или делается!»), напечатать в Петербурге, желательно, конечно, «под своим надзором» — поскольку ни наборщики, ни редакторы, ни цензоры алеутского языка не знали и отпечатанный прежде Катехизис содержал множество ошибок и досадных опечаток. «…я намерен досовершить по возможности то, что я сделал для лисьевцев, т. е. снова перепечатать Катехизис. Вот самая побудительнейшая и единственная причина быть мне в Петербурге. И в обеспечении всех издержек, нужных как на напечание, так на переезды, прожитие, я ныне отчислил сумму и покорнейше прошу вас, — писал он Хлебникову, — если возможно, вместо банка принять оную в капитал компании, это даст мне лишнее средство ознакомиться с Петербургом».
Итак, Вениаминовым двигало не столько желание посмотреть столицу, сколько необходимость печатать, с разрешения Синода и под своим наблюдением, Священное Писание для алеутов и колошей. Для этой цели он откладывал деньги из своих и без того небольших доходов. До Петербурга можно было добираться двумя путями: через Сибирь или морем, точнее океанами — Тихим и Атлантическим. Идти кругом света, как он признавался, была его «любимая мечта», сибирский характер, унаследованный от предков-первопроходцев, не давал покоя, не позволял сидеть на одном месте. К тому же кругосветка принесла бы ощутимую финансовую поддержку семье Вениаминова, в которой воспитывалось семеро детей, — всем участникам после завершения похода платили двойное жалованье. Он написал прошение, чтобы его взяли на казенное судно (одного, без семейства), даже «на матросской порции, лишь бы только взяли». Компания его прошение удовлетворила.
В 1838 году он отправил детей, жену и мать в Иркутск, получил благословение и рекомендательные письма в Святейший синод от преосвященного Нила (впоследствии архиепископа Ярославского) и вместе с дочерью Феклой ступил на палубу корабля «Николай». «…боюсь, чтобы не хлыстнуться», — высказывал он в письме свои опасения, употребив сибирское словечко, что означало «упасть, поскользнувшись». Нет, он не поскользнулся — все 7 месяцев и 14 дней кругосветного плавания прошли замечательно. Посетили Гонолулу, Сандвичевы острова, видели мыс Горн, восхищались природой Таити, он шутливо опроверг поговорку «понимает, как свинья в апельсинах»: «сколько мне пришлось наблюдать за свиньями острова Таити, то они, при множестве там фруктов, всегда отдавали преимущество апельсинам», заходили в Рио-де-Жанейро и через Атлантику в июне 1839 года пришли в Кронштадт.
В Петербурге и Москве он собирал пожертвования, церковную утварь, облачения, иконы для церквей и часовен в Америке, в домах знакомых — Свербеевых, Чаадаевых, у Шереметевых на Воздвиженке, на Троицком подворье, где он останавливался, — везде рассказывал об алеутах и колошах. Многие, кому довелось его видеть и слышать, разделяли мнение митрополита Филарета (Дроздова): есть «в этом человеке что-то апостольское».
В 1839 году, на Рождество Христово, его возвели в сан протоиерея соборной церкви Святого Михаила Архангела в Новоархангельске, а еще через год, когда он овдовел и принял постриг с именем Иннокентий, его рукоположили во епископа Камчатского, Курильского и Алеутского. И как когда-то неожиданным для него самого оказалось его решение ехать в Америку, так неожиданным оказалось и решение Синода поставить его во главе новой — самой обширной в России — епархии. «До 6-го ноября 1840 года, т. е. до того времени, как я стал сбираться ехать в Америку, ни речи, ни мысли не было ни у кого об учреждении архиерейской кафедры в Америке», — вспоминал он.
