Храма в крепости не было и, как замечает Вениаминов, быть не могло — «ибо место сие не есть русское, но принадлежащее Калифорнии». Еще при Кускове в крепости выстроили небольшую деревянную часовню во имя Святой Троицы, куда во время службы могло поместиться едва ли человек двадцать. Убранство часовни удивило Вениаминова своей чрезвычайной простотой, если не сказать бедностью — ее украшали лишь два небольших образа в серебряных окладах. Он невольно сравнил ее с часовней на острове Святого Павла, где проживало 30 семейств крещеных алеутов, которые не пропускали ни одной службы, когда к ним приезжал священник, и украшали свою часовню как могли. Иное дело Росс — «здешняя часовня почти совершенно не имеет никакого дохода от прихожан и притом русских, чрезвычайно редко посещающих ее».
С прибытием отца Иоанна церковная жизнь возобновилась. Службы пошли каждый день, вечерня, утреня и часы следовали своим чередом, по средам и пятницам проходило венчание, в субботу утром — крещение. Как в Иркутске, на Уналашке и в Новоархангельске, он также после служб собирал детей для бесед, начинал с азов — рассказывал о вере, учил, как стоять в храме, как совершать крестное знамение, отвечал на вопросы. И вскоре и русские, и «калифорняки» стали приходить в часовню чаще, уже не пропускали служб, и по воскресеньям у него причащалось от 25 до 40 человек.
Не служил Вениаминов всего несколько дней, когда заболел — резкие колебания температур в этом районе Калифорнии оказались опасными даже для молодого крепкого организма. «Простудиться здесь так легко, что и родившиеся здесь жители Росса почти каждогодно бывают больны по причине быстрого перехода от жары в холод. Сии переходы могут быть от 28 до 8 градусов и не менее как в 2 часа. Еще будучи в горах, вы находитесь в жару несносном. Но, спустившись с горы, вы вдруг вступаете в туман при температуре даже 7 градусов». Эти самые туманы были опасны и для людей, и для урожаев и даже в свое время стали одной из причин обсуждения вопроса о переносе селения в другое место, с более благоприятным климатом. И тем не менее хозяйственная жизнь в Россе процветала, в дневнике отца Иоанна нет и намека на нехватку каких-либо жизненно важных припасов.
Почти два месяца прожил Вениаминов в Россе и в августе вернулся в Сан-Франциско, откуда должен был уходить в Ситху корабль компании. Однако выяснилось, что отплытие по разным причинам откладывалось и ранее середины сентября корабль в море не выйдет. Тогда отец Иоанн решил воспользоваться этим временем, чтобы побывать в католических миссиях.
До Калифорнии Вениаминов ни католических служб, ни самих священников не видел, зато они были знакомы с ним, точнее, с его детищем — органом. Мастерить механические органы — оркестрионы — с записанной на валиках музыкой Вениаминов научился еще в семинарии, он изготавливал их из подручных материалов и продавал в Иркутске. На Уналашке, когда компания то и дело задерживала жалованье и продовольствие и семья остро нуждалась в хлебе насущном, он вспомнил свои занятия механикой. «Почтеннейший Кирилл Тимофеевич, — писал он в Новоархангельск Хлебникову, — на бриге „Головин“ я ныне отправил орган, с тем чтобы он был продан в Калифорнии… Для меня все равно, пиастры или марки. Но если удастся взять за оный хлебом, то в таком случае прошу мне сверх положенной провизии пудов до сорока. А прочий хлеб, если угодно, возьмите в компанию — и по цене какой угодно».
Первоначально Вениаминов назначил немалую цену органу — 500 рублей, но изготовление оркестриона требовало дорогих материалов — красного дерева для отделки, отлитого органного ключа, выточенных винтов и пр. Чуть ниже в письме он называет уже другую цену — 400 рублей и добавляет, видимо, наскучив этой торговлей: «…а, впрочем, предоставляю в полную вашу волю и прошу считать его как бы вашей собственностью». Хлебников был человеком практичным и в торговле опытным, потому отец Иоанн и доверил ему продажу механизма, он и в других, более деликатных вопросах с ним советовался.
В том же письме он просил Хлебникова скрыть имя мастера органа, объясняя это появлением возможных кривотолков: «…могут подумать, что нужда в содержании или бедное жалованье мое принуждают меня делать органы и торговать ими и проч., или я не занимаюсь своею существенною должностью, а употребляю время на стяжание имения… Итак, всегда, кажется, будет лучше, если не узнают моего имени, а паче звания». Но и здесь он не настаивал, не считал свое мнение истиной и оставлял все на усмотрение Хлебникова, к которому испытывал «почтение и благорасположение».
