Но если рыбы в редуте не хватало, то оленей, по выражению Загоскина, бродили вокруг «неисчислимые стада». Лейтенант за два года, проведенных в походе, наловчился, как говорят охотники, «скрадывать»: «Нет ничего утомительнее в оленьей охоте, как отыскивать его след, и нет приятнее, как скрадывать его: забываешь жестокость стужи и неотвязчивость комаров. Олень лениво переступает, оглядывается, щиплет мох там и сям, — лежите не шевелясь; олень ест прилежно, — ползите, но всегда с подветра. Табун в ходу, — бегите к нему смело; табун встал, — будьте как вкопанные, имея ружье у ноги: вас легко сочтут за пень или кокору. Скрали в меру, выпалили, повалили или нет — не ваше дело: патрон в дуло, будьте готовы: табун, сделав круг и желая рассмотреть, часто набегает на человека». В этом случае говорили: олень «дикует», и горе охотнику, если он не спрятался.
Один из креолов, прибывших с Загоскиным в редут, как-то утром отправился охотиться на оленя, а вечером вернулся без ружья, рукавиц и шапки — при морозе-то в 20 градусов!
— Где же ты, братец, ружье-то потерял? — спросил его лейтенант.
— Мой не знает, как пришел, — оправдывался охотник. — Олень скакает, мой прятает голову, потом ничего не находит!
Оказалось, стадо оленей, почуяв опасность, бросилось в ту сторону, где сидел охотник, и едва не растоптало его.
Тунгусы охотились на оленей, расставляя петли и самострелы, так же поступали и опытные русские охотники на Аляске. Но удачливые стрелки тоже приходили не с пустыми руками. В 1842 году посланный Загоскиным стрелок «в две недели добыл пять, а в 1844 г. в три недели 10 оленей», в год два охотника могли привозить в редут до 100 оленей, что, по его подсчетам, составляло 500 пудов мяса.
И олений мех высоко ценился среди туземцев — легкий, мягкий, он прекрасно согревал, не намокал в метель, с него достаточно было стряхнуть снег. Он имел только один недостаток: быстро вытирался. Эскимосы выношенную зимнюю одежду использовали как летнюю и через год-два обновляли свой зимний «гардероб», приобретая новые оленьи шкуры.
Кроме оленей охотились на волков, лисиц, норок, ондатр, именуемых «американским выхухолем», добывали выдр, каланов, в заливе били на льду нерп, белух и маклаков — морских зайцев.
Загоскин заметил, что с двадцатых чисел апреля появлялись и весь май летели над островом вереницы лебедей, гусей, журавлей, одни птицы оставались в устье Квихпака, другие — с августа садились на озера острова, так что весной и осенью «ловкий стрелок набивает штук по пятидесяти в день из засядок или на перелетах», уток же стреляли все лето. Одно лишь перечисление видов морских птиц, залетавших на остров, занимает в книге Загоскина не одну страницу и может служить справочником для орнитологов. Здесь «топорок, ипатка, рыболов белоперый и зеленоперые, мартышка северная и разбойник, куликов шесть видов, из которых один малой величины с красно-желтым ошейником и перепонками на ногах, плавает в летнее время стадами по бухте». Из береговых птиц на остров прилетали северный воробей, снегирь, «красно-бурая ласточка, сорочка с серым хохлом, весьма редкая, — видел всего одну, куропатка подгородная, филин белый с черными пятнами и сыч дымчатый». Некоторые из этих птиц и сегодня называются так же, другие — благодаря его описанию — вполне узнаваемы зоологами. Так, «рыболов белоперый и зеленоперые» — разновидности полярных чаек, «мартышка северная» — полярная крачка, «разбойник» — один из видов поморников, северный воробей — сибирский вьюрок.
Остров Святого Михаила отделяло от материка множество протоков, при впадении в море они соединялись и образовывали у редута небольшую бухту, обозначенную на русских картах как залив Тебенькова. Одним из поручений Академии наук, которые выполнял лейтенант Загоскин, было измерение уровня воды в протоках во время приливов и отливов, поскольку от этого зависел подъем воды у редута. За год до его прибытия на остров, в 1841 году, в редут прислали футшток и поручили проводить измерения некоему печорскому мещанину. Когда Загоскин открыл журнал записей, стало ясно, что этот «грамотей» вовсе не знал, как говорят моряки, румбов компаса и определял направления ветров «с реки», «с канавы» или «со Стефенса», а высоту воды измерял «семь с верхом», «шесть по марку» и «без пальца шесть». По рассказам старожилов этот мещанин явно не стремился положить жизнь на алтарь науки, зато его каждый день видели на вечерних посиделках, где этот «певец и рассказчик великий» запомнился всем.
Пришлось Загоскину вести наблюдения сызнова. В результате он вывел средний уровень подъема воды в восемь футов и пять дюймов. В отличие от печорского мещанина Загоскин проявил себя наблюдателем дотошным и педантичным, на веру ничего не принимал, предпочитал проводить изыскания самостоятельно: «Я вообще опасался помещать те сведения о неизвестных нам местах, которые не мог проверить личным наблюдением, согласным с показанием нескольких туземцев и толковостию перевода толмачей».
