Лазарев, как только увидел грозящую крепости опасность, немедленно начал действовать. К этому времени офицеры основательно исследовали и промерили глубины залива, проходы между мелкими островами, некоторые из проходов оказались настолько глубоки, что фрегат мог подойти прямо к крепости. Лазарев приказал поставить фрегат так, чтобы он мог продольным огнем обстрелять частокол. Колоши не обратили внимания на приготовления на корабле, а когда главный правитель через переводчика указал им на фрегат — было поздно. Один вид заряженных картечью орудий охладил воинственный пыл колошей и заставил выдать виновных. Впрочем, их вскоре отпустили, пригрозив в случае повторения подобных действий запретить ловить сельдь в заливе. На том всё и успокоилось.
Завалишин рассказывал, что со временем Лазарев даже разрешил вождям племен подняться на корабль. Колошей более всего заинтересовали две вещи: пушки и… тромбон, восхитивший их вовсе не величественным и трагичным звучанием, как можно подумать, а раздвижной трубой.
Эта самая труба приводила в восторг всех аборигенов Бразилии, Тасмании, Новой Зеландии; извлечение звуков с ее помощью представлялось им каким-то магическим действием, а сам музыкант — полубогом и, разумеется, важнейшим лицом на корабле. На Таити, едва шлюпка причаливала, тромбониста несли на берег на руках — единственного из всей команды.
«Крейсер» находился у берегов Русской Америки с сентября 1823 года по декабрь 1824-го, а Завалишин уехал в мае 1824 года. Офицеры промеряли глубины, уточняли карты, наблюдали за ремонтом фрегата, сверяли хронометры. Скучную, однообразную жизнь на берегу скрашивали соревнования по стрельбе из ружей между промышленниками и колошами. В свободное время охотились. Особенно любопытна была охота на колибри — пистолеты для этого заряжали песком. Завалишин обращает внимание: «В такой широте (57° сев.) может водиться колибри, доказательство умеренности в Ситхе климата».
Еще одним развлечением в Ситхе был театр — его устроил один из промысловиков. «В первом ряду были места, разумеется, для офицеров, на стульях, а „дамы“ (жены приказчиков и пр.) сидели во втором ряду на скамейках; за ними помещалась уже остальная публика — стоя; музыка была, конечно, с фрегата». Пьесы для постановки выбирались веселые, например комическая опера «Со всем прибором сатана, или Сумбурщица жена». Порой после окончания спектакля дирижер объявлял: «Завтрашний день, по случаю отправления директора театра на работу, представления не будет». Офицеры от души веселились, слушая такие объявления, находили театр забавным и — вновь приходили на спектакли, потому как других развлечений там не было.
Когда заканчивался сезон лова сельди, между матросами фрегата и туземцами устраивались гонки на лодках. Моряки выходили в море на шлюпках, колоши — на батах, алеуты — на байдарках, мичманы судили соревнования.
«Колоши в наших колониях имели выдолбленные боты (баты. —
Некоторые наблюдения Завалишина оказались интересными и, можно сказать, уникальными — например, описание редута Озерского в 1824 году. «Недалеко от Новоархангельска существует озеро, называемое Глубокое; это в миниатюре изображение Байкала, длиною верст тридцать и очень узкое». Почему озеро напомнило Завалишину Байкал? — И то и другое имеет вулканическое происхождение, и горячие ключи в окрестностях Глубокого — неоспоримое доказательство сходства. «Из этого озера вода стремится по утесам и каменьям водопадом в один из заливов океана, и на этих-то утесах и каменьях устроено, как бы висящее в воздухе, деревянное укрепление, составляющее так называемый редут». На фрегатском баркасе от Новоархангельска до редута нужно было пройти верст 25–30, потому что приходилось добираться кружным путем, по глубине. А Завалишин обыкновенно брал байдарку, чтобы плыть напрямик, и только в одном месте, на мелководье, приходилось ее перетаскивать; если же в заливе случалось волнение, байдарку перекатывало через песчаный перешеек.
Редут состоял из небольшого укрытия и водяной мельницы, на ней мололи купленное в Сан-Франциско зерно, и мичман ездил на мельницу следить за помолом. Начальником редута в 1824 году был Шмаков, мещанин из Томска, человек в тех краях легендарный. Когда Завалишин познакомился со Шмаковым, тому было уже 68 лет. В редуте висела картина, изображавшая один из многочисленных подвигов начальника — единоборство с медведем, из которого охотник вышел победителем, о чем и сообщала подпись под картиной.
Рассказывал Шмаков об этом невероятном поединке без тени хвастовства и обращал внимание слушателей исключительно на «бесчестность» медведя.
— А в чем бесчестность-то? — спрашивали заинтригованные слушатели.
