— За то, что вы и сами по себе были всегда ласковы и милостивы к бедному индейцу, ведь вас довольно знают везде, и в миссиях и в ранчериях; но кроме того, ведь мы знаем, что вы пришли отнять эту землю у проклятых испанцев и освободить бедных индейцев! Индейцу тогда будет хорошо!»
Насколько этот диалог, переданный Завалишиным, соответствовал реальности, трудно сказать; говорить о себе хорошо и много — естественная черта всех мемуаристов, не только Завалишина. Но его постоянное общение с аборигенами, желание расположить их к себе подарками, купленными на собственные деньги, подтвердили на допросах все офицеры фрегата. «Я знаю, что всякий мой приезд в миссию был для них праздником. Как ни ворчат, бывало, и ни торгуются со мной миссионеры, а я всё-таки выпрошу кому-нибудь прощение или смягчение наказания за дисциплинарные проступки». Один из индейских вождей обещал Завалишину, если русские займут территорию к северу от Росса, переселиться туда со всем племенем и в знак расположения подарил пояс.
Доброе отношение индейцев к русским Завалишин не объяснял только своими действиями, по его мнению, причины находились гораздо глубже — в особенностях русского характера, во многовековой привычке русского народа жить по соседству с иноверцами и другими народами. «Кто изучил русский народный характер, тому хорошо известно, что русские если не возбуждаются какими-нибудь особенными внешними обстоятельствами, очень добродушны и уживчивы со всеми… Русский не презирает ни дикого, ни иноверца; и мы видели, например, в Сибири, как православные жили в одном доме с евреями… при такой совместной жизни русского с евреем богослужебные книги тех и других стояли на одной полке, и в отсутствие русского… еврейские девочки наблюдали за лампадкой перед распятием Спасителя».
Так же, без презрения и насмешек, относились русские и к «диким» народам, говоря, «это так по их вере значит» или «это такая их нация, обычай у них». Потому индейцы любили добродушных русских матросов.
Спустя много лет Завалишин вспомнил этот эпизод не для того, чтобы представить себя в самом выгодном свете; он был убежден: занятие Калифорнии Россией было бы естественным и возможным. Оставалось лишь найти форму соглашения, удобную и выгодную обеим сторонам. И совершить это нужно было как можно скорее. Главная опасность для России, по мнению Завалишина, исходила не от индейцев и даже не испанцев и англичан, а от американцев, энергично продвигавшихся на запад.
Численность населения Верхней (Новой) Калифорнии составляла, по разным оценкам, от шести до десяти тысяч человек испанцев и крещеных индейцев. Сколько было «диких» туземцев, неизвестно, ибо их никто не считал. В сравнении с другими племенами, описанными в романах Купера, индейцев Калифорнии Завалишин находил весьма кроткими: «Конечно, и их доводили иногда до ожесточения зверским обращением, и тогда они совершали с попавшимися в их руки испанцами, особенно миссионерами, зверские поступки; но в их взаимных отношениях незаметно было той суровости и ожесточения как у других племен. Несомненно, что при хорошем обращении и при правильно направленном воспитании они способны были к развитию: это доказывают многие примеры в миссиях».
Смертность среди индейцев в миссиях была велика: за два года в Сан-Франциско, по донесениям правителя Русской Америки в 1817 году, умерли 600 человек. Причинами их гибели были не только жестокое обращение и тяжелые работы, но и привезенные европейцами болезни.
Жизнь, нравы и обычаи калифорнийских индейцев Завалишин внимательно изучал, делал зарисовки их украшений, оружия и предметов быта. Он заметил, что сплетенные ими корзины и шляпы отличались необыкновенной легкостью, прочностью и не пропускали воду. Свои головные украшения, пояса, наружные стороны корзин и другие вещи индейцы украшали искусно и терпеливо подобранными разноцветными перьями. Завалишин описывает подаренный ему пояс, «переходивший, по преданию, уже несколько поколений в одном племени от одного главного начальника к другому как один из знаков их достоинства и нисколько не утративший своей свежести, несмотря на давнее употребление». При аресте в 1826 году в России у него нашли еще два головных убора из перьев.
Оружие индейцев — деревянные луки с упругой тетивой, которую далеко не каждый сможет натянуть, и стрелы с зазубренными каменными наконечниками, смазанными ядом, — несмотря на примитивность, он считал весьма опасным. И только в одном, по мнению моряка Завалишина, калифорнийские туземцы оказались совершенными «младенцами» — в преодолении водной стихии «они не дошли даже до изобретения плота». По воде они передвигались так: связав два пучка камыша, раздвигали их посередине, пролезали между ними и гребли коротким веслом, похожим на лопату. Камыш позволял держаться на плаву и не тонуть, однако лодкой такое средство передвижения никак не назовешь. Завалишин называл его примитивным, особенно в сравнении с байдарками алеутов, которые не только умело их изготавливали, но и превосходно ими управляли.
