— Нет чтоб на равных схватиться, крест на крест, а он, подлец, под силки хватает. Тулуп спас. Ну вот, стал он, значит, драть меня. А я ему как рявкну в глаза! Медведь, трус, хватку и ослабил. Тут уж я кулаком да в морду ему, в морду! Оба глаза вышиб, морду в кровь размозжил.
— И что же?
— Ну, он меня из лап-то и выпустил.
Дивились, хмыкали, смотрели на кряжистого мужика с могучими кулаками, без единого седого волоса на голове, с полным ртом крепких зубов и… верили.
Другой его подвиг имел и свидетелей, и вещественные доказательства. Однажды на редут напали несколько сотен колошей с винтовками, а в редуте всего 17 человек вместе с начальником. Но отсиделись, дождались подмоги. Шмаков с гордостью показывал всем многочисленные пули, засевшие в стенах укрепления, — доказательство осады.
А вот о том, как колоши едва не захватили его в плен, рассказывать не любил — стыдился. Между тем дело было так.
Однажды Шмаков, выйдя из леса на берег, случайно наткнулся на пятерых колошей. Те радостно закричали — мол, наконец-то ты нам попался, — на что он хладнокровно отвечал:
— Еще бы не попался! Я вас сам искал.
— Зачем ты нас искал? — удивились туземцы.
— А чтобы узнать, кто лучше стреляет — вы или я. Пойдемте в крепость, там уже и цель готова. Пусть стреляет лучший из вас. Если я проиграю — с меня две бутылки рома; проиграет ваш стрелок — мне бобра.
«Колоши насчет искусства в стрельбе очень самолюбивы, — отмечает Завалишин, — но к крепости не поехали, не желая упустить случая овладеть Шмаковым; но и отказаться от состязания было стыдно».
Посоветовавшись между собой, туземцы объявили:
— В крепость не пойдем. Здесь давай стрелять!
— Здесь так здесь, — отвечал Шмаков как можно равнодушнее. — Будь по-вашему. Только пусть сначала самый лучший из вас стреляет, а потом я.
— А во что целить?
— Вот хоть шапку мою на сук повесьте, — сказал он, снимая меховую шапку и показывая на далеко стоящее одинокое дерево.
Когда один из колошей отправился вешать шапку и отошел уже на достаточное расстояние, а другой начал целиться, Шмаков с усмешкой сказал остальным:
— Да крикните, чтоб шапку не держал. А то ваш стрелок еще в лоб его хватит.
Двое колошей пошли по направлению к дереву, чтобы товарищи лучше их расслышали. Шмаков только этого и ждал: мигом выхватил ружье у приготовившегося стрелять, повалил его, отпихнул другого и бросился к стоявшей неподалеку лодке. Оттолкнулся веслом от берега — и лодка понеслась по протокам между островами. Так и спасся.
Завалишин старался и в ссылке читать всё, что печаталось в журналах о Русской Америке, «бывшей некогда поприщем и целию моей самой напряженной деятельности», — писал он в 1849 году из Читы в Тобольск Ивану Пущину. Он внимательно следил за публикациями, перебирал в памяти события, чтобы вновь убедиться: его предложение присоединить Калифорнию было вполне жизненно. Более того, история подтвердила его правоту: в 1824 году у России шансов на это было больше, чем у США.
Узнав о смерти Петра Ивановича Полетики, бывшего посланника России в США, Завалишин припомнил когда-то произошедший между ними разговор.
— Все это совершенно справедливо, — услышав предостережения Завалишина о захвате Калифорнии США, сказал Полетика. — Впрочем… это не сбудется еще и через сто лет.
Завалишин не согласился — и двадцати лет может быть достаточно. Разговор происходил в 1825 году. «В 1846 г. Соед(иненные) Шт(аты) заняли окончательно Калифорнию, — писал он Пущину. — Итак, мы оба ошиблись — я одним годом, он целым почти веком!» Но видеть подтверждение своей прозорливости ему было горько. «Странно только, как мало справедливого во всем том, что пишут о этой стране», — сетовал он. И потому взялся за перо.
Вся жизнь Завалишина и в ссылке, и по возвращении была проникнута самыми разнообразными общественными заботами; недаром братья Бестужевы в шутку называли его «наш Пик-Мирандоль»[10] (и «l’omniscient[11] Завалишин»).
