В те годы иркутская семинария располагалась на левом берегу Ангары, в Вознесенском мужском монастыре, где непременно старались побывать все, кто переваливал за Урал, — ехали и шли промышленные, купцы, отставные солдаты, странники-богомольцы. Основал монастырь в XVII веке известный своей благочестивой жизнью старец Герасим, и с тех пор паломники нескончаемой рекой притекали в обитель. Три храма, братский корпус, гостиница для паломников, семинария с большой библиотекой, хозяйственные постройки — все радовало глаз своей обихоженностью в монастыре. Но в XX столетии жизнь монастыря круто изменилась, он опустел, постройки начали хиреть и разрушаться. В единственном уцелевшем Успенском храме сейчас вновь идут службы, монастырь возрождается, но, к несчастью, здание семинарии уберечь не смогли — не так давно оно сгорело. И только старые лиственницы, сквозь воздушную крону которых сияет голубизной небо и по-сибирски бодрое солнце, еще помнят звонкие голоса мальчишек семинарии, среди которых раздавался и голос Вани Попова.
Учился Ваня в семинарии 11 лет. Изучал богословские науки и светские — историю, географию, словесность, языки — латынь и греческий, учился на «отлично», «прекрасно» и «превосходно» — такие оценки проставлены в его ведомости. А вот жилось ему без домашней поддержки трудно и голодно. «Чистого ржаного хлеба (без мякины) до выхода из семинарии не пробовал», — вспоминал Иннокентий. Заметим — ржаного, о пшеничном он, выросший без отца, и не помышлял. У кого из семинаристов был в семье достаток — тем помогали, а мать Вани сама еле концы с концами сводила, уж какая там помощь. Но, видно, сильна оказалась молитва Феклы Саввишны о сыне, раз выдержал Ваня первые, самые сложные, годы учебы, не сбился с пути, а вскоре у него появилась и поддержка — дядя Димитрий, овдовев, принял постриг и переехал в Иркутский Вознесенский монастырь.
Из окон семинарии Ангара видна далеко, и хотя она и крутит порой опасные воронки, но в городе течет приметно тихо, по-домашнему неспешно, будто оглядывая предместья: вот горделиво и осанисто выступают добротные, украшенные затейливыми узорами в тонком деревянном кружеве дома, с крепкими воротами на кованых петлях, из тех ворот выходят по утрам на базар с плетеными кошелками хозяйки, такие же дородные и осанистые, похожие на свои дома. А вот там прилепились неказистые, ссутулившиеся, стесняющиеся своей неприглядности домишки, как родной дом Вани в Анге, с подслеповатыми, вросшими по самую землю окнами, в которые и солнечный луч боится заглядывать.
По воскресным дням Ваня выходил с друзьями в город. Переправлялись на лодке на правый берег Ангары, шли по деревянным, весело поскрипывающим на разные голоса, словно в перекличке, мостовым, дивились на каменные дома, любовались церквями, возведенными богатыми иркутскими купцами, — Тихвинской, Знаменской, Благовещенской, нарядной Крестовоздвиженской и сохранившейся со времен деревянного Иркутского острога древней Спасской, Богоявленским собором на высоком обрывистом берегу.
Нагулявшись, шли на базар. Не покупать — посмотреть, за погляд, как известно, денег не берут. В рыбном ряду громоздились бочки с омулями и хариусами, рыбины яростно били хвостами, изгибали серебристые спины, норовя выскочить на волю. В другом ряду теснились кадушки с солеными груздями и хрусткой капустой, из третьего подмигивали разноцветными глазками ягоды — брусника, клюква, черника — так и хотелось запустить руку в берестяные туеса да попробовать, рядом — кедровые орехи, мед с пасеки, жирная бурятская сметана, в которой деревянная ложка стоит и не падает, а там — замороженное молоко на палочке, что само просится в рот. Ядреный дух конского навоза и рыбы смешивался с острым, кислым запахом овчинных тулупов, и приправленные крепким морозцем, сдобренные хвоей запахи били в нос, будоражили, глаза разбегались — не устоять! Как говорится, а страсти так и треплют, так и бьют по бокам. Вот потому в город семинаристов отпускали нечасто — слишком много соблазнов таил он в себе, и не каждый мог свои страсти одолеть, голодному, известно, хлеб и во сне видится.
Когда оканчивались классы в семинарии, Ваня отправлялся к дяде и пропадал у него в келье до вечерней службы. Дядя все так же столярничал и слесарничал, как и в Анге, но Ивану более, чем орудовать молотком и стамеской, нравилось разглядывать загадочный часовой механизм — там дело тонкое, оно мастерства, внимания да терпения требует. А дядя нет-нет да и напомнит — терпение ведет к смирению. «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Вскоре Иван так приохотился к часовому делу, что дядиных уроков ему стало не хватать.
