О трудах Германа (Аляскинского) и о нем самом Вениаминов будет наслышан в Америке от русских и крещеных аборигенов. Когда в Валаамском монастыре начали собирать сведения о миссионерском подвиге Германа и прислали Вениаминову письмо с просьбой рассказать о монахе, он чужих историй пересказывать не стал, зато поведал о молитвенной помощи отца Германа в случившемся лично с ним происшествии.
В 1842 году корабль, на котором плыл Вениаминов, попал в жестокий шторм и довольно продолжительное время — несколько дней — не мог войти в Кадьякскую гавань. Как моряки не пытались лавировать в море, то отправляя парусник под ветер «во всех рифы», то, наоборот, убирая паруса, ничего не получалось. После сороковой попытки моряков одолеть ветер страдавший морской болезнью Вениаминов наконец взмолился, глядя на остров Еловый: «Если ты, отец Герман, угодил Господу, то пусть переменится ветр». Не прошло и четверти часа, как ветер утих, шторм прекратился и измученная команда наконец ввела корабль в гавань. Такова оказалась помощь святого Германа по молитвам святого Иннокентия.
— Так на все оседлости наши в Америке один священник, иеромонах Афанасий, на Кадьяке, — завершил Крюков свой рассказ и пригладил бороду. — От Кадьяка до Уналашки каждый день не наплаваешься. Ежели кто помрет — и отпеть некому… Ох-хо… Вот если бы кто из священства приехал к нам на Уналашку, да остался бы!
— Кто ж поедет на край света по доброй воле? Отцы-то все с семьями. Вот хоть меня возьми — матушка Екатерина недавно родила, сынок Кеша в люльке лежит, мама моя Фекла Саввишна с нами живет, да брат младший Стефан из Анги приехал. Как они-то?
— И то верно, — вздыхал Крюков и опять принимался за свое: — А какие, батюшка, алеуты терпеливые!..
Так и беседовали они месяц за месяцем — Крюков рассказывал о тяжелой, но нескучной жизни в неведомом краю, о красоте Лисьих островов, об отзывчивости алеутов к слову Божию, а отец Иоанн россказням внимал, да глух оставался, никакие убеждения его не трогали.
«Да и в самом деле, мог ли я или был ли мне какой расчет, судя по-человечески, — признавался Вениаминов, — ехать бог знает куда, когда я был в одном из лучших приходов в городе, в почете и даже любви у своих прихожан, в виду и на счету у своего начальства, имел уже собственный свой дом, получал доходу более, чем тот оклад, который назначался в Уналашке?» По-человечески — оно, конечно, так — да вышло совсем не так.
Как раз в это время епископ Михаил (Бурдуков) распорядился опросить священников епархии и узнать: не желает ли кто из них ехать служить на Уналашку. Кто откажется — спросить о причинах.
Священство Иркутска живо обсуждало событие между собой, Иоанн тоже принял участие. Говорил прямо: ежели что случится с нами там, на краю света, кто позаботится о вдовах и детях? Он по себе знал, каково это, остаться без кормильца, помнил, как они с матушкой едва по миру не пошли. И если начальство не замечает нужды священников, живущих за десять верст от него, то есть начальства, что будет с теми, кто уедет за десять тысяч верст? Поговорили — и дружно отказались. Иоанн Вениаминов в отказе написал: «ехать отказываюсь по причине отдаленности сего места».
Свой письменный отказ он принес в дом епископа. Его пригласили в гостиную и просили обождать. Первый раз он был в покоях преосвященного, волновался, осматривался, как вдруг двери отворились, появился епископ, а с ним — старый знакомый Иван Крюков. Оказалось, перед отъездом на Уналашку он пришел проститься с его преосвященством.
— Так говорите, алеуты усердны к молитве? — спрашивал епископ Крюкова с улыбкой.
— Да, ваше преосвященство, и нравом они добрые, и к слышанию слова Божия расположены, а кто крещен — к молитве очень усерден.
Не раз слышал эти слова отец Иоанн, но в ту минуту они будто впервые прозвучали. Так случается — слышишь Евангелие или молитву много раз, уже наизусть знаешь, не раз сам объяснял смысл, и вдруг — это бывает одно мгновение — будто пелена с глаз спадет: вот оно, про меня сказано и для меня написано. «Я вдруг, можно сказать, весь загорелся желанием ехать к таким людям». Принесенный отказ скомкал, сунул в карман и с той минуты лишь ждал, чтобы объявить епископу о желании ехать на Уналашку.
Услышав просьбу священника, его преосвященство удивленно поднял брови, оглядел молодого человека, тот под суровым взглядом глаз не отвел.
— Посмотрим, — уклончиво ответил епископ.
А вскоре вынес резолюцию: «Многие из священнослужителей отказались от служения в столь важной и подобно апостольской миссии по причинам совершенно неуважительным, и потому консистория имеет дать жребий… (таким-то) диаконам, и тот, кому падет жребий, должен отправиться непременно». Вениаминова в том списке не оказалось, и он огорчился, можно сказать, отчаялся — неужто теперь, когда уже все решено и осталось лишь сообщить жене да матери, — откажут?
Кинули жребий — выпало ехать диакону, приятелю Иоанна по семинарии. Тот — в ноги его преосвященству, молит о снисхождении, мол, родители старые, жена больная, не сегодня завтра помрет:
