В это время в Иркутск приехал часовой мастер, чтобы сделать часы на городскую колокольню, поселили его недалеко от семинарии, и Ваня начал к нему захаживать. Сначала Клим учил вытачивать шестерни и колеса, потом Иван сам изготовил из подручных материалов водяные часы, которые каждый час ударяли в колокольчик, чем удивляли и веселили семинаристов. После окончания семинарии он уже и часы чинил, и механические органы с духовной музыкой делал для продажи — вот так бедность заставила Ивана Попова стать мастером на все руки. Это умение впоследствии пригодилось ему в миссионерской службе, а жизнь впроголодь научила переносить терпеливо, без ропота, нужду.
Он и в своих детях старался воспитывать терпение и смирение. Когда его сын Гавриил, став священником, прислал отцу письмо с просьбой выслать денег, тот ответил: «Ты просишь у меня денег. Я бы дал тебе охотно, но гораздо будет лучше, если ты потерпишь нужду. Кто не испытал нужду, тот не может верить нуждающимся и тот худой хозяин, а худой хозяин — худой пастырь…» И денег не выслал. А когда его дочь потеряла первенца, он, плача о своем внуке, писал ее сестре: «Ежели везде будет счастье, то как раз забудешь и Бога и возмечтаешь, что ты необходимо нужный человек».
Одновременно с Ваней в семинарии учились несколько Поповых, и чтобы их как-то различать, к фамилии прибавляли название места, откуда они родом. Так, Ваню называли Попов — Ангинский, другого Ивана Попова — Тункинский. Но случалось, семинаристы-однофамильцы получали и новые фамилии, как они сами шутили, «по церквам, по цветам, по камням, по скотам, и яко восхощет его преосвященство». Из семинарий выходили Борисоглебские и Космодемьянские, Тюльпановы и Туберозовы, Бриллиантовы и Жемчужниковы, Смарагдовы и Яхонтовы. Одинаковые фамилии иногда переводили на греческий или латынь, и тогда Соловьев становился Аэдоницким, Зайцев — Лаговским. Нерадивых нарекали Фараоновыми и Лентовскими (от
Добрых нравом и прилежных в учении нарекали Добролюбовыми, Правдолюбовыми, Усердовыми и Добронравовыми, а кого-то и Фортунатовыми (от
В ту пору епископом Иркутским и Нерчинским был Вениамин (Багрянский), известный своей миссионерской деятельностью. В свое время он рукоположил во епископа Кадьякского Иоасафа (Болотова) и активно выступал за прославление святителя Иннокентия Иркутского (Кульчицкого). В 1814 году епископ скончался, и ректор решил наградить прилежного ученика Попова фамилий Вениаминов — в память о почившем епископе. Выбор был, конечно, не случайным — можно сказать, его путь к миссионерству начался с перемены фамилии. Впоследствии новая фамилия сохранилась как единственная, с нею он и был прославлен в 1977 году в лике святых.
Пока Иван учился в семинарии, матушка Фекла Саввишна не оставляла попыток устроить его пономарем на место отца, подавала прошение за прошением — и отказ следовал за отказом. Отчего? — Ведь в те годы в Иркутской епархии остро не хватало и духовенства, и церковнослужителей. Остается только плечами пожать на такую несообразность, но Иннокентий увидел в этом промысел: «потому, что мне суждено служить не на месте моей родины, а в Америке».
Ректор семинарии обратил внимание на Ивана Попова — Вениаминова и рекомендовал для поступления в Духовную академию в Санкт-Петербурге, их было всего двое из выпуска, кто должен был поехать в столицу. Учиться в академии было перспективно: выпускник мог рассчитывать на самые высокие ступени церковной иерархии. Однако двадцатилетний семинарист мечтал о другом — он решил жениться и в марте 1817 году подал прошение на имя епископа о вступлении в брак с дочерью священника Екатериной Ивановной Шариной. Ректор своего согласия, конечно, строптивому семинаристу не дал бы. Но получилось иначе.
К тому времени семинария переехала в новое здание на правом берегу Ангары, а ректор остался жить в монастыре и каждый день, отправляясь в семинарию, переправлялся через реку. «Река Ангара… в тот год (1817), при вскрытии своем, на многие дни прекратила всякое сообщение монастыря с городом, — вспоминал Вениаминов. — Лед на ней сначала прошел было почти совсем, а потом опять остановился на несколько дней и так плотно, что известный тогда в Иркутске монастырский послушник Иванушко перешел чрез него с одного берега на другой».
