Пирамида предков полностью

Ты грязная свинья, сказал карточный игрок за соседним столиком своему приятелю, ты проклятая грязная свинья. На нем был черный бархатный пиджак и щегольский полосатый галстук. Все вокруг засмеялись.

Хозяин спросил, что нам угодно, мы заказали еду. Дедушка с бабушкой, промолвил отец, долгое время жили здесь, они были дружны с фабрикантом Н. Его сын, наверное, еще жив.

Он умер, и очень давно, заметил хозяин.

Когда же это было, кажется, в 1893 году, сурово сказал отец. Год он выговорил так, как будто это произошло вчера или позавчера. Хозяин посмотрел на него то ли с насмешкой, то ли с удивлением. Мужчины за соседним столиком внезапно затихли и, словно не веря своим ушам, повернулись к нам.

Это все меня не касается, думала я, когда мы отправились дальше, и в то же время как-то затрагивает. Когда отец умрет, все, что он знал, уйдет в небытие.

Дом в Фуртхофе стоял прямо на улице, рядом с фабрикой строительных материалов, он был большой, одноэтажный, крыша, состоящая из двух уровней, покрыта серой черепицей. К входной двери вело пять ступенек, над дверью нависал небольшой железный балкон, он держался на металлических балках.

Этот дом называли господским, сказал отец, почтовая станция тоже размещалась здесь, здесь останавливалась почтовая карета, которая приезжала из Шрамбаха; примерно в час дня, по-моему, издалека доносился рожок почтальона. Отец перешел через улицу на другую сторону, тщательно установил расстояние, выдержку, диафрагму, сфотографировал дом с фасада, потом обошел вокруг и сфотографировал дом и сад с другой стороны, за садом раньше, по-видимому, ухаживали, а теперь он был заброшен.

Здесь где-то должен быть фонтан, сказал отец, мать рассказывала мне об этом. Теплыми летними вечерами вся семья ужинала в саду, светила луна, фонтан журчал, дедушка Герман всегда выкуривал корошенький чубук. Он набивал его крепким турецким табаком. Да, дети, вы даже не осознаете, как вам здесь хорошо, говорил он часто, то же самое отцу часто говорила его мать. Она всегда немножко тосковала по Фуртхофу.

Я обошла весь сад в поисках следов фонтана, но не нашла даже признаков того, что он здесь раньше был. Я отыскала лишь небольшой, обнесенный забором квадрат, где росли морковка, петрушка и несколько кочанов капусты. Здесь, наверное, моя бабушка выращивала овощи. Семья жила просто, сказал отец, на ужин у нас обычно была гречневая каша, жаркое только по воскресеньям и в праздники. Амалия держала гусей и кур и кормила их не только кормовой кукурузой, но и булочками, размоченными в молоке, чтобы улучшить вкус мяса. На ее родине, в Штирии, не было в обычае держать гусей на мясо, это считалось жестокостью и живодерством, а лошадей, кстати, тоже иногда кормили такими булочками, когда хотели поскорее вернуться домой с прогулки. Но тогда булочки размачивали в вине.

В распоряжении директора фабрики строительных материалов всегда была коляска, ею часто пользовались, ездили в трактир «У Брука», в Марктль, в Санкт-Эгид, в Лилиенфельд, посещали знакомых, совершали поездки и подальше, например в Нойберг, Фрайланд или в Мариацелль. Отец сказал, что все это он узнал из дневника Амалии. После смерти Амалии этот дневник разделили между наследниками, и он, отец, переписал и разослал копии со своей части дневника, попросив со своей стороны копии других частей, но никто из родственников не откликнулся на его просьбу. Кроме меня, сказал он, никто не принялся за утомительную работу переписчика. Кто знает, читали ли они вообще то, что я им прислал, может быть, они просто выкинули или сожгли мои копии.

Сзади к саду примыкали небольшие домишки, сарай и конюшня, здесь находились повозки и лошади, моя мать любила лошадей и охотно судачила с кучерами. А дальше луга поднимались к холму, а за холмом начинался лес.

Здесь через Анненхоэ можно было добраться до Бреннальма. Вылазки к Бреннальму, катание на санях, фейерверки. В праздник тела Христова у девушек на распущенных и завитых с сахарным сиропом волосах были венки из цветов. Рано утром в честь моего деда местный хор исполнил приветственную песню.

На праздник святого Сильвестра устраивался домашний театр, живые картины, моя мать и обе ее сестры однажды изображали Веру, Надежду и Любовь, сказал отец, мама должна была читать при этом какие-то стишки, но от страха потеряла дар речи и выдавила из себя только два слова: я — любовь.

Герман, сын лесного обходчика из Розалиенгебирге, ездил в Лондон и привозил оттуда современные паркетные машины, он механизировал свою фабрику.