Пирамида предков полностью

С фотографий, которые собраны в альбоме, смотрят прямо мне в лицо многие из тех, что жили до меня. Их лица и одежда, подкрашенные коричневым цветом, выделяются на ретушированном фоне. Они стоят перед искусственными кулисами, прислонившись к нарисованным или сделанным из дерева и картона мраморным каминам, комодам, березовым заборчикам. В этом альбоме собраны они все: Анна жена, вернее, вдова лесного обходчика, ее дочь, ее сын Герман — студент из Лебена, который потом стал директором большой фабрики строительных материалов, его жена Амалия — дочь Франца Ксавера, потомственного почтмейстера, ее дети и внуки. Заколотые короны из косичек, локоны, тщательно уложенные на пробор волосы, напомаженные бороды, фижмы, платки. Люди, одетые в платья из складчатой тафты, из шелка или из крашеного, с набивным узором, льна, в праздничных костюмах, в скромных домашних платьях с рюшами и рукавами с буфами, с кружевами вокруг шеи и с тугими корсажами, стягивающими грудь. В этом альбоме они объединены, те, что не знали друг друга, но жили в одно и то же время: Йозеф — красильщик из Моравии и Герман — директор фабрики из Фуртхофа в Нижней Австрии, Анна — жена красильщика, женщина с крупными, огрубевшими от работы руками и мрачным выражением лица, и Амалия — дочь потомственного почтмейстера, которая была очень общительной, обожала ночные вечеринки, зимой каталась на коньках по замерзшим прудам, любила петь тирольские песни и благодаря своему красивому голосу была известна и любима не только в самом Фуртхофе, но и в Хоенберге и в окрестных деревнях, там ее нежно называли жаворонком. Анна, женщина с тяжелым характером, которая заставила свою красивую, мечтающую о городской жизни дочь выйти замуж за мясника из той же деревни; Амалия, которая отдала чужим людям ребенка своей дочери Марии — ребенок заболел туберкулезом и умер.

* * *

Я, родившаяся много позже, знаю об их прегрешениях и мечтах, я знаю, как они жили и как умерли.

Я беру лупу, подношу ее к глазам. Я вижу лицо Франца Ксавера, потомственного почтмейстера и хозяина трактира, он, в штирийском костюме из грубошерстного сукна и в штирийской жилетке, сидит перед нарисованной хижиной и нарисованными елями на искусственном возвышении, в левой руке штирийский посох, а в правой, изуродованной подагрой руке курительная трубка, он сходит с пожелтевшей фотографии — борода, кустистые брови, складки на щеках и на шее отбрасывают тени, глаза, наполненные жизнью и умом, глядят на меня с дружелюбным скепсисом из-за крохотных, в металлической оправе стекол очков. Я сижу напротив отца одной из моих прабабок, который происходит из семьи кузнеца. Предки его уже в очень далеком прошлом переселились сюда из Штирии, об этом говорит и его одежда и внешность. Когда была сделана фотография, которая теперь принадлежит мне, он уже состарился, похоронил одного из своих сыновей, потерял жену, пережил это несчастье вместе с внучкой. Я смотрю ему в глаза, рассматриваю лицо этого человека, он жил задолго до моего появления на свет, без него не было бы меня, и я чувствую симпатию к этому лицу.

Я листаю страницы альбома, который лежит передо мной на письменном столе, рассматриваю с помощью лупы и очков лица тех, что жили позже Франца Ксавера, Потом я беру лист бумаги, рисую прямоугольные клеточки и записываю в них имена, представляю местности, связанные с этими клеточками: моравские холмы, богемские леса; представляю себе золотой и серебряный город Кремниц в узкой, запертой горной цепью долине, Кремниц, или Керчебанья — венгерского названия уже не встретишь; представляю себе готический замок, церкви, дома горожан, часовни, Кремниц, где на монетном дворе чеканили золотые и серебряные гульдены, я слышу, как отбивают свой ритм чеканные станки, я слышу звон монет, падающих одна на другую.