У нас есть фотография дома, который они построили, в котором они жили, в котором они рожали детей и умирали. Это хорошо сохранившийся деревенский дом, выше цоколя он побелен, а верхний этаж из дерева. Два окна со стороны входной двери, ведущей в маленькую, облицованную кирпичом прихожую, три окна с торца смотрят в скромный палисадник, и, наверное, много окон с противоположной стороны, которая примыкает к сараю с широкими воротами и на фотографии не видна. Можно представить за прихожей комнаты, переходящие одна в другую, и в самом конце коровник. Крыша из двух ярусов: нижняя часть, которую подпирают деревянные балки, более пологая и нависает над окнами, защищая их от ветра, а верхняя — покруче, видимо, надстроенная позже — покрыта дранкой. Перед распахнутой дверью две стершиеся каменные ступеньки, а от них узкая тропинка ведет через маленький, поросший травой насыпной холмик на улицу. Да и все вокруг поросло травой: трава окаймляет дом, растет у ограды палисадника из узких деревянных реек, трава перед сводчатой аркой ворот и у двери конюшни, где стоит деревянная повозка. На переднем плане фотографии тоже трава, а сбоку торчит деревянное дышло телеги. Перед входом растут вишни, несколько неказистых, ободранных стволиков с тоненькими веточками. Добротный дом, ему уж точно больше ста лет. Но он маленький, если сравнивать с внушительными четырехугольными дворами в других местах, — такие сравнения вообще нельзя проводить, иначе он съеживается и становится просто тесным жилищем скромных крестьян. И большой, если сравнивать его с хижинами и избушками местных жителей окрестных деревень, из простых тесаных бревен, с белеными стенами и земляным полом, часто с одной-единственной кроватью, в которой спали взрослые вместе с ребятишками поменьше, а остальные — на тюфяках, набитых соломой, на печи, на полу. Коровники без окон, стены утеплены слоем листвы на случай холодной зимы. Большой дом, если забыть все то, что знаешь о действительно больших домах, если знаешь, как бедны и скудны здесь поля.
Я надеваю очки, мои глаза уже не так молоды, чтобы рассмотреть отдельные былинки, сорняки, листья на деревьях. Маленькие облезлые деревца перед окнами в палисаднике, по-моему, это чахлые яблоньки. Я хочу знать, какие это деревья, как можно точнее, и, чтобы лучше видеть, я подношу к правому глазу лупу, склоняюсь к снимку, зажмуриваю левый глаз. Я вижу что-то необычное. Картинка становится гибкой, трехмерной. Стены выступают над поверхностью, створки окон со множеством маленьких квадратных стекол отделяются от стены, я вижу зазоры между рейками дранки, покрывающей крышу, щели между камнями ступенек, деревянная повозка приближается, и кажется, вот-вот я схвачу ее руками, я почти ощущаю ее круглое и гладкое дышло. Мне удается разглядеть узкую дверь из прихожей в дом, которая сделана из побеленных досок, я вижу влажную темную полоску, расползающуюся по побелке снизу, мощенная камнями площадка перед дверью тоже влажная и темная, сырость ползет из кучи навоза, сваленного у стены. Я вижу пятна тени на листве деревьев, вижу, что все листья повернуты в одну сторону, значит, когда делался снимок, они слегка качались на ветру. Я подношу лупу к правому глазу, еще ниже склоняюсь к картинке, которая лежит у меня на столе в гостиной, — и тут меня касается дуновение ветра, я чувствую его на своей коже. Я стою на узкой деревенской улочке, светит солнце, колышутся листья деревьев, я слышу их шелест, распахнутая наружу створка одного из окон хлопает о стену, маленькие облезлые деревья отбрасывают тонкие тени, тени шевелятся. Я вдыхаю запах травы, запах земли и пыли, чувствую кожей солнце и ветер. Нет, голосов я не слышу, ни взрослых, ни детских. Но одна створка входной двери открыта, и сквозь щель я смотрю в сумрачный коридор.
Готлиб родил Иоганна Венцеля Первого, Иоганн Венцель Первый родил Иоганна Венцеля Второго, Иоганн Венцель Второй родил Игнаца Первого, Игнац Первый родил Игнаца Второго. Игнац Второй был последний в семействе, кто унаследовал этот дом. Через несколько лет после его женитьбы на очень красивой девушке на свет появился сын, но он не был сыном Игнаца Второго. Когда Игнац Второй дознался, что его красавица жена путалась с другим, он взял веревку, забрался на крышу сарая и повесился. Когда он умер, ему было тридцать три года, а его отец, Игнац Первый, пережил его, но ненамного.
Я подношу лупу к правому глазу, зажмуриваю левый, рассматриваю фотографию дома, в котором они жили. Я стою на пыльной улице: дом освещен солнцем, я слышу, как шелестят на ветру листья вишни, слышу, как хлопают створки окон, звук, который я слышала только в детстве, — ведь окон, открывающихся наружу, сейчас уже почти нет. Я чувствую запах трав и цветов, к которому примешивается запах навоза, я смотрю через приоткрытую дверь в сумрачный коридор. Хотя на фотографии не видна рябина, я чувствую вкус рябинового компота на губах.
