Я, Анна Ф., хочу знать, как они жили. С помощью очков и лупы, поднесенной к глазам, я очутилась в местности, в которой до этого ни разу не была, но у меня появилось отчетливое чувство чего-то близкого и знакомого. Я знаю, что если бы я взялась за дышло телеги, то почувствовала бы его гладкую и круглую поверхность, за десятилетия натертую до блеска, — дышло, которое сжимали руки самого Иоганна Венцеля Второго. Он, может быть, побелил этот дом заново, может быть, пристроил какой-нибудь флигелек, но основное здание получил в наследство от родителей. Дышло, которое сжимали руки его сыновей, помогая ему запастись сеном, тщедушной кукурузой с крохотными початками, льном, собранным вручную и аккуратно высушенным в вязанках. Я говорю себе, что такие вещи не живут веками, что они ветшают из-за дождя и жары, трескаются, что их меняют каждые несколько лет, но это не помогает. Растущему на небольшом возвышении деревцу вишни, должно быть, было не больше двадцати лет, когда внук Иоганна Венцеля Второго, Адальберт, приехал в Богемию, чтобы запечатлеть дом своих предков на фотопленке. Правда, с тех пор прошло добрых полвека.
В апреле 1827 года у Иоганна Венцеля Второго и его жены Анны Йозефы родился их последний ребенок. Крестными были сестра Анны, садовница Марианна Коблишке, и мельник Венцель Ешек — его имя известно из приходской книги, которую использовал старший учитель из Вильденшверта, занимаясь своими изысканиями. Я смотрю на фотографию и пытаюсь представить себе, как в день крестин они выходят на порог, спускаются по заросшему травой холмику, как идут через улицу к церкви, в сопровождении детей, живших тогда с родителями, десятилетнего Винценца, семилетнего Бенедикта, пятилетнего Йозефа, да и шестнадцатилетняя Йозёфа была там и, наверное, вела за руку четырехлетнего Игнаца. Адальберт, которому было тогда четырнадцать лет, уже наверняка работал учеником красильщика в Шильдберге, готовил чаны с синей краской, таскал рулоны материи, натирал до блеска полы и чистил кастрюли для жены хозяина, расставлял по полкам отработанные матрицы и выполнял другую черную работу, которую в те времена с радостью сваливали на подмастерьев. Франц, самый старший, двадцатидвухлетний парень, замешивал пряничное тесто в Либау и покрывал пряничные сердца уже известной тогда сахарной глазурью. Были ли там восемнадцатилетний Йохан и его брат Йохан Непомук, достигший к этому времени уже двадцати лет, или они были на пути в Америку — мне неизвестно.
Двадцать три года было Анне Йозефе, урожденной Бюн, когда она родила первого ребенка, Франц появился на свет через пять месяцев после ее свадьбы. Теперь, когда она вносит на руках свое последнее дитя, Анну, в эту дверь, правая створка которой разделена деревянными резными планками на три равные части, ей уже сорок пять лет, и у нее больше не родится детей. Я пытаюсь представить ее себе, как она, уже немолодая, стоит в церкви рядом с крестной матерью, которая держит ребенка над купелью, священник льет из кувшинчика святую воду на его маленькую, пушистую головку, дети смотрят во все глаза, святой Лаврентий благосклонно взирает с алтарной иконы; Иоганн Венцель стоит немного растерянный, ведь теперь ему предстоит своими собственными трудами да с Божьей помощью поднимать еще одного члена семьи, а потом выдавать дочь замуж, — ему в этот день крестин уже около пятидесяти лет.
Я представляю себе эту небольшую группу людей, собравшихся там, в церкви, я вижу, как чуть позже они сидят за столом в горнице их дома, Анна Йозефа ставит на стол миску пирожков с капустой, испеченных накануне, — пирожки из дрожжевого теста с начинкой из тонко нарезанной и обжаренной белокочанной капусты, я знаю, каковы они на вкус, мне знаком их аромат, рецепт пирожков с капустой достался мне по наследству по прямой линии, вкус подслащенной капусты в дрожжевом тесте меня не удивит.
