Недели через две, когда собака уже выздоравливала, в лазарет пришел ее хозяин. Был он пожилой, кряжистый, с большим скуластым лицом, выбритым до синеватого глянца. Обращаясь ко мне, поднял к козырьку руку и предста вился:
– Ефрейтор Ткачук. Вожатый-санитар. Раненых возил. Трех собак миной уложило, а нас с Разливаем миновала…
Говорил он легко, без напряжения, и мощный, грудной бас гудел у него, как из бочки. «Вот, наверно, поет…» – подумал я. Левая рука у него была забинтована и висела в согнутом виде на салфетке. На левой стороне широкой груди серебристо поблескивала новенькая медаль «За боевые заслуги».
– Я сейчас в медсанбате, – продолжал ефрейтор, – в команде выздоравливающих. Хотели меня эвакуировать дальше, да я упросил оставить. Наша дивизия для меня – дом родной.
Мы сняли Разливая с привязи. Он подошел к своему хозяину и ткнулся мордой в колени. Собака даже не виляла хвостом.
– Суровый ваш Разливай… – сказал я.
– Такой уж у него характер, – пояснил Ткачук, – неразговорчивый. Но хозяина не подведет. Я его взять хочу. Можно?
– Пожалуй, можно, но зачем он вам теперь один-то?..
– Я ему напарников присмотрел в деревне. Буду готовить новую упряжку, а Разливай вожаком будет. Он у меня опытный: школу окончил и пороху понюхал…
Прощаясь со мной, Ткачук озабоченно сказал:
– Меня весна беспокоит… Снег скоро сойдет, а тележки-то у меня нет. На волокуше по земле тяжело.
Солнце уже пригревало по-весеннему. Снег посинел и осел. Зачернели высотки. В оврагах под снегом накапливалась вода.
– Приходите к нам в лазарет, – сказал я, – у нас кузница есть, и кузнец хороший. Может, что-нибудь смастерим…
– Ладно. Отпрошусь у командира санбата. Приду.
Наш лазарет располагался в совхозе, в двух километрах от медсанбата. Рабочие были эвакуированы куда-то на восток, и в совхозе мы были полными хозяевами. В конюшнях и коровниках стояли раненые лошади, а в кузнице мы ковали лошадей и чинили повозки. Был у нас замечательный кузнец, Григорий Дёмин, мастер на все руки: он и лошадь подкует, повозку починит и часы исправит. Встречаются в народе такие таланты.
Через несколько дней Ткачук пришел в лазарет, и я его свел с Дёминым.
– Надо бы тележку сделать, – сказал Ткачук, – хорошо бы на шариках. Полегче возить собачкам.
– Не знаю как, – ответил Дёмин, – на шарикоподшипниках я еще не делал. Подумаем.
Дёмин не любил много говорить и не давал обещаний, но делал все добротно. Недалеко от нас, в деревне, стояла автомобильная рота. В этот же день, как пришел Ткачук, Дёмин съездил в автороту и привез шариковые подшипники.
– Шоферы дали от разбитых машин. Попробуем приспособить к тележке…
Они приступили к работе. Стоял теплый, солнечный апрель. Земля обнажилась от снега и была мокрая, липкая, еще холодная, а днем под солнышком от нее шел парок. Кое-где уже пробивалась иголочками изумрудно-зеленая травка.
Израненная окопами и воронками земля терпеливо ожидала своего хозяина – труженика.
Дёмин и Ткачук делали тележку на дворе, около кузницы. Ткачук прикрыл глаза рукой от яркого солнца и сказал со вздохом:
– Эх, какая благодать!.. Теперь бы на земле поработать, а вот приходится на войну все силы отдавать…
Рукава у него были засучены по локоть, и могучие руки, смуглые и волосатые, как будто были высечены из дуба. Дёмин, светловолосый и голубоглазый, около кряжистого Ткачука казался тонким, хрупким подростком. Но, несмотря на большую разницу в годах, Ткачук слушался Дёмина и охотно помогал ему в работе. Иногда они пели вполголоса «Славное море, священный Байкал», и голос Ткачука гудел густо, а тенорок Дёмина вился вокруг баса длинной, тонкой ленточкой. Мне нравилось, как они пели, и я попросил их спеть погромче, в полный голос.
На мою просьбу Ткачук ответил:
– Нельзя ведь мне. Демаскировать буду. Враги услышат…
Ткачук шутил: мы были в пятнадцати километрах от передовой, но в его шутке была доля правды. Голос у него был необычайной силы.
За несколько дней они смастерили тележку. Это была колесно-носилочная «установка» на шарикоподшипниках. На деревянную раму поставили и укрепили санитарные носилки. Они быстро и легко снимались с рамы, и на них можно было нести раненого. Тележка катилась легко.
Ткачук был очень доволен и, прощаясь со мной, поблагодарил за помощь:
– Золотые руки у Дёмина. Хоть бы жив остался. Такой человек в хозяйстве – клад. – Помолчал и добавил: – У меня есть сын вроде Дёмина, Сергей. Где-то под Ленинградом. Давно что-то писем не шлет…
Ткачук нахмурился и поник головой.
Санитар Ткачук увез свою тележку в медсанбат, и вскоре я увидел его за работой.
В тележку были впряжены две пары разномастных собак: впереди, справа, серый Разливай, рядом с ним рыжий Барсик, а в коренной паре – черный лохматый Жучок и белый Бобик. Все три новые собаки – простые дворняги, малорослые, но с растянутым мускулистым телом, как и подобает быть ездовой собаке. Видно было, что Ткачук подбирал их с умом. Рядом с ними крупный Разливай казался львом. Собаки держали хвосты по-разному: Разливай – поленом, Жучок и Бобик – серпом, а Барсик – бубликом.
