Из всего того, что говорил капитан, собаки понимали лишь одно слово «Вперед!» и ускоряли бег. Ткачук побежал вслед за упряжкой. Позади него недалеко разорвался снаряд, и будто топором подсекло правую ногу. Вожатый попытался бежать дальше, но правая нога подвернулась, и он упал. По ноге потекло что-то теплое, липкое.
Ткачук почувствовал страшную слабость и головокружение.
На миг он потерял из виду свою упряжку. Потом превозмог слабость, чуть приподнялся и посмотрел вперед. Его упряжка неслась к лощине. Но вот собаки оглядываются назад и замедляют бег – потеряли из виду хозяина. Опасный момент:
могут остановиться. Ткачук собрался с силами и громко, во весь голос, крикнул:
– Вперед, Разливай! Вперед!
Противник целил в упряжку: мины рвались впереди, сзади, по сторонам.
– Направо! Налево! Вперед! – кричал Ткачук.
По его команде упряжка бежала зигзагами, и противнику трудно было вести прицельный огонь. «Только бы тележку не завалили…» – мелькнула мысль у Ткачука. Он ничего не замечал вокруг себя, кроме своей упряжки.
Недалеко от него, в воронке от снаряда, сидел санитар.
Выглядывая из ворон ки, он громко звал:
– Браток! Браток! Ползи сюда! А то убьют…
Но Ткачук, кажется, не слышал его призыва.
Вон собаки спускаются в лощинку и скрываются из глаз.
На том месте, где только что была упряжка, взметнулся столб грязи – разорвался снаряд. Ткачук глухо простонал:
«О-ох!..» И потерял сознание. Он уже не чувствовал, как санитар подполз к нему, взвалил его к себе на спину и пополз с ним в убежище-воронку. Там он резиновым жгутом остановил кровотечение и перевязал рану.
Ткачук будто сквозь сон услышал слова:
– Ну что ты, браток?.. Очнись. Собачки твои молодцы.
Наверно, проскочили…
В этот же день в наш лазарет привезли раненых Разливая и Бобика. Мы удалили у них осколки, и я поехал в медсанбат проведать Ткачука. Ему уже сделали операцию, и он лежал на носилках в палатке, где находились и другие раненые, подготовленные для эвакуации в тыл. Ткачук был бледен, на лице у него обозначилась густая серая щетина. Он показался мне постаревшим и очень усталым. На лбу у него выступил капельками пот и слиплась седая прядка волос. Ранение было тяжелое, с открытым переломом бедра.
Я успокаивал его:
– Ничего, Иван Тимофеевич, выздоровеешь. И помощники будут живы – раны у них не тяжелые.
Ткачук дышал учащенно и говорил прерывисто:
– Я все перенесу… Эвакуируют меня… Я не хотел бы из своей дивизии… Разливая поберегите. Пригодится…
В палатку вошел хирург и сказал:
– Ткачук, вам нельзя много говорить. Берегите силы.
– Я не буду, доктор… Капитан живой?
– Живой. Спасли. Тебя спрашивал. Поблагодарить хотел.
Ткачук слабо улыбнулся.
– В полевом госпитале повидаетесь, – сказал хирург, – он уже там…
Прощаясь со мной, Ткачук сказал:
– Грише Дёмину поклон передайте. Золотые руки. На моего Серёжу похож…
Небо и земля казались однообразно-серыми, неприглядно-тоскливыми. Дождь моросил непрерывно. Вспаханный склон пологой высоты, черный и мокрый, глянцевито отсвечивал. На поле валялись кверху зубьями железные бороны и опрокинутая, покореженная сеялка, кое-где, вразброс, стояли подбитые черные танки с прямым крестом на башне.
Батальон капитана Неверова засел в окопах, вырытых наспех. При поспешном отходе не удалось как следует укрепиться. Оборона безымянной высоты была тяжелой. Немцы атаковали позиции по нескольку раз в день: они стремились прорваться к Ростову.
Капитан Неверов, высокий блондин, каждый раз, после того как захлебывалась вражеская атака, ругался: «Тьфу, черт побери! И откуда столько танков?!» Позади окопов – степная балка, заросшая кустами шиповника, терна и боярышника. Кусты боярышника заползли и на высоту, маскируя окопы и две маленькие противотанковые пушки. Их снаряды могли насквозь прошивать броню немецких танков, но вчера в бою одну пушку подбили, и она уткнулась тонким стволом в землю.
Ночью пришли в батальон новые бойцы с собаками – истребителями танков. Капитан Неверов впервые видел таких собак и поэтому сомневался в их боеспособности.
– В ученье они, может, и хороши были, а здесь такой огонь.
– Думаю, что боевой экзамен выдержат, – не очень твердо ответил инструктор Иван Петухов.
– А собаководы в бою были?
– Нет. Только один был, Ваганов, но все прошли военную службу.
Капитан Неверов, провоевавший четыре месяца, с недоверием и даже с некоторым пренебрежением относился к необстрелянным новичкам.
– Пока вас самих пообстреляют, повозишься с вами…
– Будьте покойны, товарищ капитан, не подведем, – ответил Петухов.
– Ладно, там видно будет. Вот мяса им много надо…
– Пока сегодня не надо, товарищ капитан. Голодные, они лучше на танки пойдут.
– Посмотрим. Заработают – накормим.
– Но если, товарищ капитан, они в бою заработают, то кормить их уже не придется, – с горечью сказал Петухов.
