–Черт возьми, Эрнандо… – засмеялся другой. – Не будь таким скромным! Ты прекрасно знаешь, что большинство людей на острове тебя ненавидит. Менданья не обязательно должен быть исключением. – Он сменил тон, сделавшись более строгим, будто обращаясь к себе. – Но, в отличие от других, кто забросил свои обязанности из-за лени, он хороший военный и ненавидит пиратов. Возможно, он поможет.
–Ты так думаешь?
–Что ты теряешь, если попробуешь? Ты уже потерял все!
–Да, это правда, – признал его собеседник, опускаясь в кресло, будто внезапно потерял всю свою энергию. – Я потерял все, кроме ярости, разъедающей меня изнутри. Я снаряжу корабль, – добавил он. – Самый лучший! И поймаю этого мерзавца.
–Лучший корабль, который существует, – это «Жакаре», – напомнил полковник Арисменди. – Пытаться преследовать его на тяжелом линейном судне, как бы оно ни было вооружено, все равно что пытаться поймать дельфина за хвост.
–Я найду способ.
Военный тяжело поднялся и направился к двери, словно завершив не только этот разговор, но и это неприятное знакомство.
–Надеюсь, тебе это удастся, и я хотел бы пожелать тебе удачи, но могу заверить, что в данном случае я еще не решил, на чьей я стороне – достойного шотландского пирата или недостойного испанского кавалера. Доброй ночи!
При других обстоятельствах дон Эрнандо Педрариас Готарредона ни за что не стерпел бы подобного обращения, поспешив вызвать на дуэль того, кто так открыто его оскорбил. Но, похоже, он понял, что сейчас не время сражаться с оружием в руках с человеком, прославившимся как превосходный фехтовальщик и меткий стрелок. Поэтому он проглотил желчь, подступившую к горлу, осознавая, что подобное отношение теперь следует ожидать от большинства.
Когда немного позже он убедился, что полковник Аркадио Арисменди окончательно покинул дом, дон Эрнандо налил себе щедрую порцию рома, почти залпом выпил ее и несколько раз позвонил в колокольчик, пока на пороге не появился один из слуг.
–Что с доном Самуэлем? – спросил он. – Почему он не пришел?
–Его жена утверждает, что он в Порламаре, сеньор, – ответил несчастный слуга, словно боялся, что ему не поверят. – Он вернется послезавтра.
Его хозяин с трудом сдержал нетерпение, намереваясь что-то раздраженно возразить, но, похоже, передумал и спокойно приказал:
–Оседлай моего коня. Я отправляюсь в Хуан-Гриего.
–В такое время, сеньор? – встревоженно спросил слуга. – Уже скоро стемнеет.
–Сегодня полнолуние, и я знаю дорогу. Ехать будет прохладнее.
Поездка действительно была прохладной, а в некотором смысле даже более приятной, чем под палящим солнцем Маргариты. Однако, продвигаясь шагом по широкой тропе, ведущей к западному побережью, дон Эрнандо Педрариас не мог не испытывать странной пустоты в животе, сравнивая это почти тайное путешествие с тем, что он совершал несколько лет назад, удобно устроившись в карете и окруженный дюжиной мужчин, круглосуточно охранявших его безопасность.
Ни экономическое разорение, ни предательство Селесты, ни перспектива провести остаток жизни в крепости жаркой и влажной Куманы не тяготили бывшего представителя Севильской Торговой палаты так сильно, как утрата власти. Осознание, что лишь пара старых слуг продолжает подчиняться его приказам и он больше не имеет личной охраны, готовой пожертвовать жизнью ради его защиты, вызывало у него горькое чувство, трудно поддающееся описанию.
Сын уважаемого фискала Севильской Торговой палаты и внук одного из ее самых «эффективных» генеральных аудиторов, дон Эрнандо Педрариас рос в твердой уверенности, что члены его рода призваны управлять судьбами Нового Света. И, как и с представителями королевской крови, никому и в голову не могло прийти ставить под сомнение его авторитет.
Он долгие годы учился в школе чиновников Палаты вместе с другими сыновьями и внуками высокопоставленных лиц. За все это время ни наставники, ни ученики ни разу не подвергли сомнению тот факт, что именно они, и никто другой, знают, что нужно далеким землям за морями и что будет наилучшим для их обитателей.
Священники разбирались в религии, придворные – в политике, военные – в сражениях, но именно чиновники Палаты держали в своих руках экономику страны.
Хотелось сказать, что так или иначе священники, политики или военные в конце концов оказывались зависимы от них.
А теперь какой-то марионетка вроде полковника Арисменди, который годами льстил ему и продвигался за его счёт, позволяет себе роскошь оскорблять его, прекрасно осознавая, что он больше не в состоянии «дёргать за ниточки», чтобы его тут же отправили в самое гнилое подразделение в глубине страны.
Власть!
Власть была той сладостной любовницей, с которой он спал долгие годы, и этой ночью, шагая в одиночестве по пыльной дороге, ведущей к Хуан-Гриего, дон Эрнандо Педрариас пришёл к болезненному выводу, что больше он никогда не разделит с ней постель.
