— Был, — поправил Люк, — Он умер три года назад. Отец был очень хорошим художником. Мне далеко до моего родителя. Но, кажется, все-таки период моего ученичества окончился, и я выбираюсь на самостоятельную дорогу. Раньше я больше копировал. И помогал отцу писать картины, делать витражи, гравюры, ксилографии.
— Так ваш родитель специалист широкого профиля, — заметил Серж.
— О да! — сказал Люк, — В юности отец был учеником самого Рубенса. И потом они не раз встречались.
— А когда именно? — спросил вице-король.
— Еще при Генрихе IV. Когда Рубенс писал Марию Медичи для Люксембургского дворца.
— Как его звали? — спросил Серж.
— Отца? — переспросил Люк, — Бертран…Куртуа…Бертран Куртуа, сир.
— Куртуа — это фамилия или псевдоним? — опять спросил Серж.
— Молодой граф де Фуа полагает, что человек без 'де" перед фамилией недостоин общества Пиратов Короля-Солнца? — гордо спросил Люк.
— Нет. Ваш талант, Люк, уравнивает вас с нами, — сказал вице-король.
— И даже ставит выше нас, — заметил Гугенот.
— А спросил я вас вот почему…В нашей семье был такой — Бертран де Фуа. Но как раз в те времена, о которых вы говорите, он куда-то исчез — как в воду канул. Я интересовался этим загадочным Бертраном, но так ничего и не узнал.
Гугенот пристально посмотрел на Люка. Люк остался спокойным.
— А почему вас так интересует судьба Бертрана де Фуа? — спросил Люк.
— Потому что мой дядюшка, мазаринский прихвостень, подлейшим образом отнял у меня наследство. Бертран был старший, он мог заявить о своих правах. Если не он сам, то его дети. Правда, имея на руках мое заявление и деньги, дядюшка провел дело через всяких стряпчих, людей Мазарини, конечно, и тем кое-что перепало — и парламент утвердил его в правах. Но я не сдался. У меня есть толковый малый — адвокат Фрике, он начнет контр-процесс. После войны, разумеется.
— Я только не понял, зачем вы подписали заявление, которое требовал ваш алчный дядюшка?
— Я был пленник, точнее, мятежник, еще точнее, фрондер. А дядюшка — роялист, точнее, мазаринист. Это было время борьбы Конде с Мазарини. Мне угрожала смертная казнь. Правда, я надеялся, что заявление, подписанное под угрозой виселицы, сочтут недействительным, но парламентарии поступили так, как хотел кардинал. Там, кажется, и Фуке был замешан. Вот почему я хотел найти своих родственников. Уж лучше пусть им досталось бы наследство графов де Фуа, чем этому мародеру!
— Это точно! — закивал де Линьет, — У нас тоже зуб на вашего дядюшку. Господин де Фуа, моя сестра-близняшка — графиня де Фуа, представляете?
— То-то мне ваше лицо показалось знакомым, — заметил Серж, — Но у очаровательной графини нет усов, как у вас, виконт. Она, наверно, очень несчастна с таким монстром?
— Перестаньте! — сказал Оливье, — Я избавлю молодую графиню от мужа-монстра. Тогда и разберетесь со своими родственными связями. Серж, больше не пей агуардьенте. Разговор о генерале де Фуа заведет нас очень далеко. Мы допьемся до того, что последуют пьяные исповеди. Как магистр пьянки, я требую изменить тему. Пусть лучше Люк, господин Люк, если угодно, рассказывает о своем творчестве. Вы не умеете руководить подобной беседой, Ваше Пиратское вице-величество! Вот Рауль, я хочу сказать, Король Пиратов, очень ловко направлял беседу на нужные темы.
— А о чем вы говорили, пока нас не было?
— О пиратах мы говорили, — сказал де Линьет.
— И очень мрачно острил Пиратский Король, — заметил Серж, — Но я с тобой согласен. Итак, господа Пираты, джин-тльмены удачи, задавайте вопросы господину Люку.
— Можно я? — спросил де Линьет, — Скажите, господин Люк, вы писали женщин… обнаженных? — добавил он, покраснев.
— Наивный вопрос! — сказал Люк, — Впервые обнаженную модель я писал в возрасте нашего барабанщика.
— Так рано? — удивился де Линьет, — И она была вашей любовницей?
— Да нет же, — искренне сказал Люк, — Я даже не испытывал к ней вожделение. Меня больше интересовали рефлексы, светотени… пластическая анатомия.
— Так выпьем же за рефлексы и светотени! — предложил Оливье, — И, конечно, за обнаженных женщин! Представляете, какие рефлексы и светотени у пылких магометанок!
— Не искушайте меня, — сказал Люк, — Говорят, Коран запрещает изображение людей вообще, а обнаженных женщин тем более.
— Не только Коран, господин Люк, а и святейшая инквизиция запрещает писать обнаженных женщин.
— И те и те, по-моему, варвары и не понимают красоту, — заметил свободный художник.
— Да он еретик, — сказал вице-король.
— Не надо так шутить, господин де Фуа. Я художник. Я уважаю вашу профессию, извольте уважать мою!
— Продолжайте — и не обижайтесь. Я пошутил. Тема беседы очень приятная.
— Еще я копировал картину великого Веччелио Тициана 'Любовь Земная и Небесная' . Вы видели эту картину? Я ее обожаю. Любовь Земная изображена в образе прекрасной обнаженной девушки, а Небесная — ее символизирует дама в платье Эпохи Возрождения. Но моделью служила одна и та же натурщица.
— Помню, помню! — сказал Шарль-Анри, — Я видел литографию по этой картине Тициана у герцогини де Шеврез.
