— Портрет гризетки для слуги — маслом на холсте?! — пожал плечами Серж, — Что Рауль, совсем сбрендил?
— У господ свои причуды, — усмехнулся Люк.
Он не собирался говорить своим собутыльникам о том, что лукавую миловидную мордашку Розы обрамлял фон 'королевского' портрета Лавальер. Но Пираты слово за слово выпытали у Люка тайну портрета и встревожились.
— Но позвольте, — сказал Оливье, — Значит, вы причастны к созданию того таинственного 'королевского' портрета м-ль де Лавальер, который заперт в 'святая святых' квартиры де Сент-Эньяна, и о котором ходило столько слухов при Дворе?
— Я выполнял работу негра, — скромно сказал Люк, — Меня держали в какой-то комнатенке во дворце, приходил какой-то ушлый молодой человек по имени Маликорн, меня проводили с завязанными глазами в аппартаменты де Сент-Эньяна, и я писал фон. А художник, автор картины, работал с живой натурой, то бишь с Луизой де Лавальер.
— С обнаженной натурой, — проворчал Оливье.
— Вовсе нет, с чего вы взяли, барон? На портрете Луиза де Лавальер была в серебристом платье, а вовсе не в обнаженном виде! Я готов присягнуть, что это так! Я готов на Евангелии поклясться. Впрочем, я и платье писал: для меня они манекен приносили, а на манекене точь в точь такое же платье. Это чтобы не утомлять натуру. А сам Миньяр, придворная знаменитость, писал только лицо и руки Луизы. Работать приходилось порой и по ночам, то, что можно писать при искусственном освещении — Сент-Эньян торопил меня, а его торопил король. Подарок на день рождения мадемуазель.
— В таком случае, если вы по ночам работали над портретом, выходит, они отсутствовали в квартире Сент-Эньяна. Алиби, господа! И вот свидетель — Люк Куртуа.
— Разве вы не знали, что на портрете Луиза в красивом серебристом платье и вокруг цветы?
— Да никто из нас не видел королевский портрет.
— А кто видел-то? Сама Лавальер, король и де Сент-Эньян. А потом Рауль и принцесса Генриетта.
— Вы всех перечислили, господа Пираты: модель, заказчика, наперстника, соперника заказчика и соперницу модели, но забыли художника и негра, — заметил Люк.
— Черт возьми, простите, господин Люк. Не обижайтесь и поймите, что мы этой историей интересуемся не из простого любопытства. Наши юные друзья понимают и не проболтаются, не так ли?
— Понимаем, — сказал Шарль-Анри, — Но, как и ваш Двор, мы, услышав эту историю, решили, что портрет был какой-то неприличный…Словом, как заметил господин де Невиль, натура была обнаженной. Иначе с чего бы тогда виконту вызывать на дуэль г-на де Сент-Эньяна?
— И я по простоте душевной решил, было, что юная дева Лавальер была изображена в… естественном виде, — сказал Оливье, — Вроде как Диана де Пуатье в замке Фонтенбло или, там же две красотки в ванне — Габриэль Д'Эстре с сестрицей.[41] А, если она в серебристом платье — из-за чего с ума сходить?
— Обычно пираты лишали девиц невинности, мы же, напротив, восстанавливаем невинность этой молодой особы. Я, впрочем, и раньше был уверен в этом, — заметил Гугенот.
— Замолчите лучше и никогда не произносите ее имя при Рауле, — сказал Серж, — Король никому ее не отдаст. И сейчас уже не имеет значения, спит Людовик с Лавальер или нет. Не имеет значения, в каком виде была изображена Лавальер на том портрете. Проехали, ясно?
— Не совсем, — сказал Шарль-Анри, — Утверждая столь категорично, что мадемуазель де Лавальер особа добродетельная / а я, признаться, узнав известную вам историю, считал ее самой обыкновенной придворной шлюхой / вы, господин де Монваллан, вносите сумятицу в мою доселе спокойную душу.
— Как так? — спросил Гугенот, — Вы-то тут при чем?
— Вот при чем, — сказал Шарль-Анри, — Я дрался с ее братом, Жаном де Лавальером. Правда, нас разняли. Преподаватели.
— Где? — спросил Гугенот, — Вот, Пираты, у нас растет достойная смена. Кто кого вызвал?
