– И тебе не страшно оставить все это? – Она рисует в воздухе круг.
– Да я привыкла к переездам, – отшучиваюсь я, потому что не знаю, как ей объяснить, что световые фигурки не могут перевесить Вселенную. Хотя нет, Ромку бы я с собой взяла. Без Ромки в космосе делать нечего.
Я закрываю глаза и представляю, как мы с ним входим в открытый люк летающей тарелки, чтобы улететь навсегда. А следом за нами почему-то идет Колька…
Мы долго сидим в молчании, словно в планетарии, всматриваясь в чернильное небо. Но ни один НЛО не торопится проверить искренность моих слов.
Из окна освещенной кухни высовывается Нурик.
– Ужинать пошли, – тихо говорит он в темноту.
– Да иду я! Иду! – торопливо отвечает Динарка и поднимается.
– А времени сколько, не знаешь? – спрашиваю я, внезапно вспомнив о бабушкином приказе вернуться не позже девяти.
Динарка заглядывает в свое освещенное окно, где над кухонным столом висят часы:
– Без пятнадцати девять. Ну что, идем?
– Не, я еще немножко побуду.
– Точно?
– Да точно, точно, иди.
Она машет мне на прощание и открывает дверь в подъезд. На мгновение на асфальт ложится луч света. Молодец Нурик, свет включил. Значит, идти будет нестрашно. Маленькое окошко между этажами тускло освещено. Все в порядке.
У меня есть пятнадцать только моих минут.
Назло бабушке не хочу приходить раньше. Обойдется!
У меня есть целых пятнадцать минут, чтобы понаблюдать, как оживают окна соседей. И у Кольки есть пятнадцать минут, чтобы вернуться и увидеть меня.
Из окна Динаркиной кухни доносятся голоса и уютный звон посуды.
Колька не идет.
У тети Гали, нашей соседки снизу, тоже загорается свет. Она ходит от стола к плите, от плиты к раковине, и я даже вижу, как из носика чайника валит пар.
А Колька все не идет.
Я не знаю толком, зачем его жду. Ведь сказать мне все равно будет нечего.
У нас и у Ведьмы темно. Наверное, бабушка с дедой сидят в гостиной. Деда смотрит телевизор, а бабушка – на часы.
Ничего. Я успею.
Я представляю, как смешно выглядит сейчас бабушка, считающая мои минуты, и тотчас вспоминаю тот самодовольный вид, с которым она говорила про Лену.
Где она теперь, моя Лена?
Зачем она нужна этой чужой, ничего не понимающей девчонке, которая ее разденет, растреплет волосы и бросит с нелепо вывернутыми ногами и руками в кучу с другими игрушками?
И снова внутри все сжимается от бессилия и обиды.
А Колька все не идет.
Вдруг распахивается наша форточка и оттуда, как сквозняк, ко мне тянется бабушкин голос:
– Даша, домой! Хватит в темноте сидеть.
Значит, она наблюдала за мной все это время. И конечно, видела все, о чем я думала.
– Иду!
Форточка захлопывается, и на кухне загорается свет.
Колька так и не пришел.
Я встаю и иду к двери подъезда.
На лестнице светло и пусто. Бабушка уже гремит замком, и дверь шуршит своей дерматиновой юбкой по деревянным половицам.
Я вхожу как раз вовремя.
Ничья.
– Завтра пойдем в баню, – говорит бабушка, поставив передо мной чай и тарелку с жареной картошкой.
На другой стороне стола уже все готово к вечернему уколу.
– Я не пойду.
– Это еще почему?
– Не хочу.
– Придется пойти. Поможешь мне.
– Я не люблю баню, ты же знаешь.
– Полюбишь.
Ну вот опять! Как можно полюбить этот жар, серый кафельный пол со ржавыми разводами и жирных голых баб, трущих себя во всех местах вязаными мочалками и обливающихся водой, так что пена и брызги с них летят на тебя?!
– Нет.
– Куда ты денешься. Завтра утром зайдет Евгения Ивановна (Евгениванна, как произносит бабушка), и пойдем. – Она говорит спокойно, но я уже слышу в ее словах отголоски угрозы.
Динаркина бабушка в баню не ходит. И Динарку не заставляет. Почему-то всем нормальным людям достаточно ванны, и только моей от всего умирающей бабушке – нет. И поэтому мне надо ходить голышом в толпе незнакомых теток, которые только и делают, что разглядывают друг друга. А бабушка и Евгениванна рассматривают меня, словно я лошадь или корова какая.
Они будут подолгу сидеть в парилке, краснея и покрываясь мелкими каплями пота, кого-нибудь обсуждать и тереть себя пальцами, скатывая старую кожу в противные серые комочки. Меня от всего этого тошнит, но я должна везде сопровождать бабушку – вдруг ей станет нехорошо? Как будто я, случись что, смогу вынести ее рыхлую тушу из парилки! Зачем вообще ходить туда, где тебе может стать плохо?
Ненавижу это.
Бабушка уже набирает лекарство в шприц и оголяет живот. Ну почему нельзя было это сделать, пока меня не было? Или хотя бы подождать, пока я доем?!
Я отодвигаю тарелку и молча выхожу с кухни.
– Вернись и доешь! – окрикивает меня бабушка.
– Я наелась.
– А ну вернись!
– Нет.
Деда сидит в кресле перед телевизором. Когда я вхожу, он не оборачивается.
– Деда, ты завтра утром на дачу пойдешь?
– М-м-м?
– На дачу, говорю, пойдешь?
– Ну да.
– Я с тобой, ладно?
– Бабушка завтра в баню собралась. Ты с ней давай.
– Не хочу.
Деда не отвечает. На экране космический корабль улетает за пределы Солнечной системы, и синеватые блики скачут по дедушкиному лицу.