Я плюхаюсь на землю и никак не могу отдышаться. На другой стороне ручья, по дороге вдоль кладбища время от времени неторопливо, словно жирные жуки, проезжают машины. Я провожаю их взглядом, но это не помогает. Скорее бы уже все пришли. Одной мне не успокоиться.
Ветер гладит ковыль на краю поля, и в его движении я вижу картинки произошедшего. Словно пазл, они медленно собираются воедино, и на меня обрушивается страх: Динарка права, я совершила ужасную глупость. Как мне теперь вернуться домой? Боюсь, одними словами бабушка не обойдется… Она не сдержится и будет бить. Недолго, конечно, потому что она не такая выносливая, как папа. Бабушка слабая и больная, значит, ударит пару раз по голове (по никчемной башке, если по-бабушкиному), а точнее, туда, где шея переходит в голову, и, задыхаясь, плюхнется на свою табуретку. Недостаточно одного желания бить, для этого нужны силы. Папа уж на что силен, и то потеет и краснеет от натуги.
Я представляю, как бабушка неловко замахивается и ударяет меня, и от этой картины мне становится противно. Когда это делает папа, мне больно и страшно. А бабушка… Больше меня волнует другое: как сдержаться, чтобы не ударить ее в ответ? Я сильнее бабушки. Теперь сильнее. И ненависти во мне не меньше.
«Детей можно и нужно наказывать! Другого они не понимают!» «Хвалить детей нельзя! Ни в коем случае!» Бабушка всегда это повторяет. Она учит этому всех, кто по глупости пожалуется ей на своего ребенка или внука.
Она и папу так растила: хвалить детей нельзя! И он отлично усвоил это правило. Меня не хвалят. Что бы я ни сделала, мне всегда достается одно и то же: «Ты могла бы лучше».
Как?
Как папа. Как бабушка. Ведь они все и всегда делают исключительно правильно и хорошо. А я? Я всего лишь Даша-могла-бы-лучше.
Порыв раскаленного воздуха отвешивает мне подзатыльник, и я снова оказываюсь на гороховом поле. Надо думать лучше.
Нужно придумать, как вернуться назад и не получить жалких и противных бабушкиных тумаков. Может, сломать себе что-нибудь? Ну или, на худой конец, вывихнуть? Удариться? Порезаться хорошенько? А может, ожог? Солнце жарит так, что получить его можно запросто. Только будет ли толк? Отвлечет ли это бабушку?
Лучше идей у меня нет. Зато в голове звучит папин издевательский голос: «Ты могла бы лучше».
Хорошо, что папы рядом нет. Боюсь даже представить, что бы он со мной сделал, если бы узнал о моей выходке.
Жуки-машины все ползут и ползут за ручьем. А я сижу на обрыве, уткнув голову в колени, и чувствую только, как обгорает на солнце шея. Пусть. На всякий случай.
Наконец с края поля слышатся голоса. Я поднимаюсь на ноги и вглядываюсь – мои.
– Здорово беглецам! – как ни в чем не бывало весело кричит Колька.
– Как я понимаю, все уже знают? – спрашиваю я Динарку.
– Само собой.
– Придумала, что делать будешь? – участливо интересуется Женька.
– Пока нет, – отвечаю я мрачно.
– Да ладно, что такого-то? Ну ушла гулять с утреца, и что? – бурчит Андрюха.
– Ха! Ты ее бабку не знаешь! – отвечает за меня Женька.
– Ну а что она сделает? – не унимается он. – Не убьет же?
Я молчу, потому что Андрюха ничего не понимает. Его бабушка совсем на мою не похожа.
– Ладно, что-нибудь придумаем! – заканчивает разговор Динарка, видя, что я уже готова разреветься. – Пошли лучше вниз. Надо освежиться.
И мы начинаем спускаться. Это всегда бывает очень весело, потому что песок несет тебя как волна. Главное – удержать равновесие. Через минуту мы все уже внизу, вытряхиваем песок из обуви и бежим к воде. Какое же это блаженство – смыть с себя утро ледяной водой.
Наплескавшись вдоволь, мы падаем на песок, и Динарка достает из рюкзака хлеб и картошку.
– Печь будем! – гордо объявляет она, и в ответ раздается одобрительный гул.
– А спички у кого-нибудь есть? – невзначай интересуется Андрюха.
– Черт! – ругается Нурик и бьет себя по лбу.
– Ладно, придумаем что-нибудь, – успокаивает всех Женька и поднимает с земли осколок бутылки. – Травы мне сухой принесите.
Она встает на колени и складывает крошечный костерок из сухой травы и обрывков газеты, которую Андрюха отыскал поблизости. Потом наклоняется, держа стеклышко под углом. На траве появляется точка, которая начинает темнеть и вдруг вспыхивает крохотным огоньком.
Женька у нас еще не то умеет.
Мы сидим вокруг костра, ворошим угли, выискивая себе картофелины побольше, и, обжигаясь, торопливо сдираем с них черную обгорелую кожицу. Она липнет к пальцам, пачкает их сажей. Но кого это волнует? Вкуснее этой непропекшейся картошки и поджаренного на палочке хлеба ничего не может быть.
Разомлев от сытости и жары, я рассматриваю противоположный берег. Он не такой крутой, как наш. Он поднимается широкими оползающими ступенями к дороге. А за ней – зеленый остров кладбища, где деревья, словно танцуя неведомый танец, плавно покачивают кронами.