Но он не отвечает, он уже шагает по насыпи – в сторону дачи – и со спины почему-то очень напоминает деду.
Я догоняю его и молча семеню рядом. Ноги все еще плохо слушаются, но я заставляю их торопиться.
– Здесь раньше жили коровы, – киваю я на развалины слева.
– Здесь раньше все было, – мрачно отвечает Колька. – Элеватор и тот закрыли.
И правда, белый замок не светится впереди огнями. А я и забыла о нем.
Скоро дорога раздваивается. Насыпь уходит влево и вверх, а вниз уходит простая грунтовка.
– Туда? – спрашивает Колька, указывая на нее.
– Кажется, да.
Мы спускаемся вниз и шагаем по сухой, как корка на ране, дороге. Высокая насыпь остается в стороне, а перед нами в серебристом свете открываются темные пятна деревьев и построек. Света нет нигде. Я всматриваюсь, пытаясь заметить хоть что-то знакомое, но ничего не выходит. Дорога плавно поворачивает направо, и мы покорно следуем за ней.
– Помнишь, куда дальше? – спрашивает Колька.
Он совершенно спокоен. В голосе – ни капли страха, раздражения или тревоги. Это меня успокаивает. Мысленно я ныряю в прошлое, припоминая путь.
– Сюда.
Все просто. Наша улица последняя. Хотя никаких улиц больше нет. Раньше перед каждой была своя калитка или целые ворота. Сейчас нет ничего. Просто заросшие тропинки уходят в сторону от грунтовки. Мы сворачиваем. Колька шагает впереди, освещая путь телефонным фонариком. Здесь темнее, чем на дороге, – старые соседские вишни и яблони, страдая от одиночества, много лет тянулись друг к другу через упавшие заборы и так плотно переплелись ветвями, что лунный свет едва пробивается сквозь них.
Мы идем медленно. Травы и ветви кустов, словно одинокие старухи, хватают нас за руки и за ноги:
– Остановитесь! Взгляните на нас!
Но мы молча высвобождаемся и идем дальше.
Скоро. Очень скоро я буду на месте.
Изредка со слабым интересом поблескивают стеклянные глаза соседских домиков. Но чаще они вовсе не обращают на нас внимания. Разоренным, искалеченным и ослепшим – им нет до нас дела.
– Где-то здесь, – останавливаю я Кольку. – Мне кажется, этот наш.
Сама не знаю, почему я узнаю дедов домик. Он выныривает из-за зарослей черноплодки – испуганный и жалкий. Увитого хмелем забора, оберегавшего его столько лет, больше нет. Дверь открыта настежь. Дорожки из кусков известняка совсем заросли травой.
Колька светит мне под ноги, я осторожно перешагиваю через кучу хлама у порога и вхожу в дом.
Через окно, оскалившееся острыми осколками, внутрь льется лунный свет, стекая на провалившийся пол широкой полосой – моя серебряная река со мной, она рядом.
Колька выключает фонарик – и так все видно. В углу свалены битые банки и тряпье. На гвозде у входа, где всегда висела дедова дачная одежда, – пусто. Кровати и шкафа нет, нет даже стола и стула.
На узком подоконнике на боку лежит помятый флакон с лосьоном от комаров и спичечный коробок. Я открываю его в надежде, что оттуда вылетит недовольная пчела, но внутри лишь несколько ржавых канцелярских кнопок. Я провожу пальцами по углублению под рамой. В затянутом паутиной углу мне попадается небольшой твердый шарик. Деда делал такие из воска и прополиса. Я зажимаю находку в кулаке, согреваю и осторожно подношу к носу – рука слабо пахнет дедой.
Воздух застревает в горле, и я выхожу прочь. Передо мной – серебряная пустыня. Ни яблонь, ни смородины, ни малины. Ничего не осталось. Сада чудес больше нет.
Я стою посреди пустыря и, не дыша, подставляю лицо лунному свету – я заглянула в прошлое, и теперь мне нужно умыться.
– Ну что? Пойдем? – осторожно спрашивает Колька издалека.
А я и забыла о нем…
– Пошли.
Я иду прочь, но то и дело оборачиваюсь. Я хочу, чтобы все это – эта правда, эта реальность – навсегда затмило мою память. Как же я хочу не помнить ничего, кроме увиденного сегодняшней ночью! Но теплый восковой шарик в моей руке ни за что этого не допустит.
Колька остановил машину в нашем дворе. Мы долго сидим молча – никто не решается заговорить.
Наконец я открываю дверь, но, прежде чем выйти, дотрагиваюсь до Колькиной руки, нелепо лежащей на сиденье.
– Спасибо тебе за все.
Он ловит мои пальцы и слегка сжимает их.
Я понимаю его и потому спешу прочь.
Уже совсем поздно. После горячей ванны я застилаю чужую кровать чужим бельем и ложусь. За стеной тихо. Я не спросила у Кольки, живет ли теперь кто-нибудь в Ведьминой квартире. А если да, то каково там новым жильцам? Чувствуют ли они, что это за место?
Я лежу на спине с открытыми глазами, и воспоминания кружатся под потолком словно разноцветные блики. Я смертельно устала за этот долгий день. Я хочу только одного: уснуть без снов, но картинки из прошлого – далекого и едва наступившего – не пускают меня.
Я ехала сюда, чтобы заглянуть в прошлое, оставить в нем все лишнее и начать наконец жить настоящим. Только вышло иначе. Слишком много разочарований сегодня. Слишком много! И так мало ответов.