– Расскажи мне, – мягко просит Колька. – Мы ведь здесь ради этого?
Он прав. Он ответил мне. Теперь моя очередь.
И я рассказываю ему обо всем. С самого начала и по порядку, потом сумбурно, путано, вперемежку. То спокойно, то глотая свои детские слезы. Я рассказываю о том, как ждала его и как он появился на балконе, и обо всем, что было потом. Даже о Ромке и дедушке Толе.
Я не рассказываю только о нем самом, воображаемом и таком реальном. О том Кольке, что столько лет жил в моей голове, не давая мне окончательно сломаться и рассыпаться. Я не рассказываю этого, потому что вижу теперь, что мой Колька совсем не похож на настоящего. Он не лучше и не хуже, он просто другой. Моему Кольке всегда пятнадцать, и мы знаем друг о друге все. Он приходит, чтобы защитить меня, чтобы провести по темному подъезду до двери. И он не исчезает. Никогда.
Колька слушает меня молча. Не перебивает, не задает вопросов. Лишь иногда поднимает глаза и смотрит на меня то с ужасом, то с сочувствием.
Когда я заканчиваю рассказ, он встает, садится вплотную и осторожно кладет мою уставшую голову себе на плечо. Он гладит меня по руке, уткнувшись носом в мои волосы.
Но я не чувствую ничего. Колька прикасается ко мне, дышит совсем близко, но между нами не происходит ничего похожего на те разряды тока, что пробегали по телу, когда мы в детстве едва соприкасались кончиками пальцев. Я не знаю, понимает ли он это. Наверное, нет. Потому что его дыхание учащается, и он обнимает меня все крепче.
– Где ты будешь ночевать? – спрашивает он шепотом, от которого по спине у меня пробегает неприятная судорога.
Я осторожно, но решительно высвобождаюсь и поднимаюсь на ноги.
– Пойду в гостиницу.
– Послушай, – медленно произносит он, – а хочешь переночевать у себя в квартире?
– В смысле, у себя? – не понимаю я. – Бабушкина квартира давно продана.
– Я знаю. Но у матери есть от нее ключи. Там давно уже никто не живет. Хозяева приезжают раз в год, в отпуск. А мать за ней присматривает.
– Не знаю, Коль… Наверное, не стоит.
– Пойдем хотя бы посмотришь, а там решишь.
Я хочу уйти. Хочу идти по тропинке – не важно куда. Главное, что больше мне не хочется оглядываться на Кольку.
Еле выбравшись из оврага, мы идем по гороховому полю домой. Красноватые вечерние отсветы ложатся на землю, и мне кажется, что я плыву по горячей медной реке.
Я не хочу спешить, поэтому пропускаю Кольку вперед и отстаю. В задумчивости он идет по тропинке, а я чувствую, насколько же сильно я его не знаю.
Пусть он идет. Пусть уходит. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вдалеке за оврагом, как и прежде, машут ветками деревья. Их стало намного больше. Где-то там ждет меня бабушка. И Ведьма тоже там, я знаю.
– Завтра я приду, – обещаю я танцующим деревьям и слышу совсем близко:
– Ты чего?
Колька вернулся. А я, кажется, нет.
Мы входим во двор в едва наметившихся сумерках. Вот где ничего не изменилось. Разве что кое-где в соседних домах появились вездесущие пластиковые окна, да на дверях в подъезды стоят домофоны. Но зато наша скамейка на своем месте. Я замечаю на ней совсем свежие доски. Колька перехватывает мой взгляд и гордо заявляет:
– Я ее только сегодня утром починил. Хотел, чтобы ты ее узнала. Покрасить только не успел, извини.
Я улыбаюсь ему и осторожно сажусь на скамейку. Она стала чуточку ниже, а может быть, просто я выросла.
– А Динарка с Нуриком еще приезжают? – с надеждой спрашиваю я.
Колька стоит напротив чуть ссутулившись, и в окружении длинных теней он впервые похож на себя прежнего.
– Нет. Никто не приезжает…
– И Женька?
– И Женька.
Я смотрю в темные окна нашего подъезда и жду, когда хоть в одном из них загорится свет.
– Посиди тут пока. Я за ключами схожу, – просит Колька, опуская рядом со мной рюкзак.
– Хорошо, – киваю я и запрокидываю голову на спинку.
В небе лениво просыпаются звезды, прорывая острыми лучами розовые облака.
Ни одного НЛО не видно.
Да и не было его никогда. Ничего не было.
Колька возвращается, на его пальце болтается незнакомый ключ с незнакомым брелоком.
– Ну что, пойдем? – осторожно спрашивает он.
Я молчу, и он тихо садится рядом.
Мы сидим на нашей скамейке, подставив лица свету звезд, которых, может быть, уже и нет больше. Мы и сами – такие же звезды. Тех нас, что так нужны нам обоим, давно нет, остался только тусклый и иллюзорный свет памяти.
Спустя вечность Колька прикладывает ключ к домофону, и дверь с противным пиканьем открывается. Сразу же вспыхивает свет. Никакой темноты и никакого страха давно не существует.
Мы медленно поднимаемся по немытым деревянным ступеням и останавливаемся напротив бабушкиной двери. Сомнений нет, это точно она – та самая дверь, обитая серым дерматином. Колька поворачивает ключ, дверь, с шелестом подметая доски, открывается, и мы входим в чужую квартиру.
Здесь пахнет нежилым домом и нет никаких звуков – ни храпа холодильника, ни урчания труб.
Колька включает свет в коридоре, и я вижу, что не осталось ничего прежнего. Другие обои, другая мебель, и пол покрыт линолеумом. Тех досок, что я столько раз мыла вдоль, вдоль, вдоль, – нет.