Сейчас рельсы кажутся мне толстыми переплетенными корнями мангровых деревьев, и где-то среди них притаились крокодилы стрелок.
Мне страшно переступать через них в темноте. Страшно идти вперед.
– Вернись утром. Вернись утром, – отбивает морзянку сердце.
Но я продолжаю идти. Не оборачиваясь на свет вокзала и уличных фонарей вдалеке.
Я больше не боюсь темноты! Я должна доказать это себе и своему прошлому.
Наконец стальные корни заканчиваются. Крокодилы спят крепко. Они сыты сегодня. Наверное, пока меня не было, у них был хороший улов старушек.
Перешагнув через последний рельс, я ныряю в тоннель из почти сомкнувшихся крон старых берез, по-прежнему растущих по обе стороны от свекольной дороги. Я иду быстро, чтобы поскорее миновать этот особенно темный участок. Дальше будет светлее. Вдоль коровьего забора никаких деревьев нет. Сердце по-прежнему уговаривает меня то вернуться, то позвонить Кольке. Но ноги несут легко и быстро. Слишком быстро и легко… На мгновение я опускаю взгляд – под ногами голая каменистая насыпь. Ни шпал, ни рельсов больше нет. Свекольной дороги больше нет.
Едва я осознаю это, темнота начинает опускать передо мной толстые железные ворота:
– Возвращайся.
– Если нет дороги, то и там ничего не будет. Возвращайся! – вторит ей сердце.
Я останавливаюсь в нерешительности. И правда, куда я иду? И зачем? Колька же сказал, что дач больше нет…
Я достаю из кармана телефон и смотрю на темный экран.
«Если он сейчас позвонит, то…»
Я и сама не знаю, что будет, если Колька позвонит. Зато я знаю: если этого не случится, мне не хватит духу идти дальше. Мне придется вернуться.
Я делаю вдох, словно готовясь нырнуть, и начинаю считать.
Один.
Два.
Три.
Перед глазами всплывает видение: я иду по темному подъезду, раз ступенька, два ступенька. Сердце сжимается до точки, пульсирующей в бездонной пропасти груди.
Четыре.
Пять.
Шесть.
Я считаю одними губами, потому что горло сжала чья-то сильная ледяная рука.
Семь.
Восемь.
Из темноты проступает белая фигура. Ветер развевает ее волосы, и они шелестят, как ветви берез. Она тянет ко мне руки.
Я падаю на колени и закрываю голову ладонями.
Девять.
Десять.
Я лежу на земле, подтянув колени к груди. Воздуха нет, он превратился в ледяную воду. Еще немного, и она станет льдом, и я останусь в нем навсегда. Пусть так. Я закрываю глаза, а легкие шаги, едва тревожащие сухую траву, все ближе.
И тогда рядом или прямо изнутри меня начинает изливаться музыка. Словно молоко в чашке с кофе, она разбавляет темноту, смывает с насыпи и белую фигуру, и звук ее шагов.
Чужими непослушными руками я нащупываю телефон: Колька.
– Да, – отвечает мой новорожденный голос.
– Ты спишь уже?
– Нет.
Колька на мгновение прислушивается к окружающим меня звукам и удивленно спрашивает:
– Где ты?
Я долго молчу, тщетно пытаясь сдержать внезапно хлынувшие слезы. Они такие горячие, что обжигают лицо.
– Даш, где ты? – повторяет Колька.
И тогда я говорю ему. Хотя нет, не ему. Я говорю сейчас с моим Колькой. Тем самым – пятнадцатилетним, долговязым и смешным. Он тысячу раз приходил спасти меня, пришел и сейчас.
Дырявое покрывало неба рвется, и сверху проливается серебро. Лунный свет мягко ложится на насыпь, успокаивая, баюкая ее и меня. Серебряная река не согревает, но несет меня, как когда-то золотая несла меня прочь из бабушкиной кухни.
А Колька уже бежит по насыпи.
– Ты как?
Я не вижу его лица, но фигура и голос – совсем другие. Это не мой Колька. И я вдруг понимаю, что мой не придет уже никогда.
– Даш, вставай, слышишь?
Колька протягивает мне руки, я хватаюсь, и он поднимает меня. Совсем как тогда на скамейке. Только теперь я не утыкаюсь ему в плечо, хотя оно совсем близко.
– Ну ты в порядке?
– Да.
Колька цепляется за это лживое слово и начинает говорить смелее и громче:
– Поехали домой, а? Хватит уже по темноте шататься!
Он ведет меня, держа за локоть, как полицейский хулигана.
– Ну ты и сумасшедшая! Шастаешь не пойми где среди ночи. Ну точно ненормальная!
Ненормальная. Ненормальная. Ведешь себя как ненормальная.
Я ждала Кольку, а ко мне пришла бабушка?
Я резко останавливаюсь и высвобождаю руку.
– Как ты меня нашел?
– В смысле – как? – с недоумением спрашивает Колька. – Ты же сама сказала.
Мне хочется закричать: «Я говорила не тебе! Не тебе!» Но разве он поймет? Поэтому как можно спокойнее говорю:
– Прости.
Наверное, в моем голосе слышится что-то кроме извинений, потому что его голос тоже меняется, и он серьезно и тихо спрашивает:
– Что с тобой такое было?
Я не отвечаю и отворачиваюсь.
– Это приступ, да? То, о чем ты говорила?
Я жалею, что все рассказала ему сегодня днем. Теперь он, как и бабушка, тоже думает, что я ненормальная.
– Не хочу это обсуждать.
Колька долго молчит, рассматривая меня, и наконец спрашивает:
– А чего ты хочешь?
Я не понимаю, что в этом вопросе – предложение, обида, злость или надежда. Я все еще слышу только себя, поэтому отвечаю как есть:
– Хочу увидеть дачу.
– Сейчас?
– Завтра я уеду.
Колька снова смотрит на меня, словно пытаясь увидеть в темноте не мое лицо, а мои мысли, и наконец говорит:
– Ну тогда пошли.
– Правда?