Колька молча наблюдает за мной. Не знаю, чего он ждет. Слёз умиления? Я не хочу его расстраивать, поэтому стараюсь не показывать своего разочарования.
– Ну как? – наконец не выдерживает он.
– Здорово, – не оборачиваясь, отвечаю я. – Не думала, что когда-нибудь окажусь здесь снова.
– Ну, тогда осваивайся, а я пока воду включу.
Он уходит в ванную, а я хожу по комнатам, когда-то бывшим нашими. В гостиной мебели совсем мало – угловой диван, шкаф да стол в углу. В бабушкиной комнате совсем пусто.
Я с волнением вхожу в папину. Она больше других похожа на жилую. Кровать, похожая на мою, стоит в прежнем месте, рядом с ней – комод и стеллаж с несколькими книгами. В углу прислонена раскладная сушилка для белья. А в стеклянные двери моего балкона светят фонари.
– Это была твоя комната? – спрашивает тихо появившийся за спиной Колька.
– Папина.
– Ну, я имею в виду, ты же здесь жила? Я часто видел тебя на балконе.
– Еще бы! Только балкон и был здесь – мой.
– Жаль, что ты так рано уехала, – невпопад говорит Колька, и его слова повисают в воздухе, как пылинки в луче света.
Я не отвечаю, потому что Колька ждет ответа. А я жду, когда он уйдет.
– Ладно, отдыхай. Воду я включил, посуду на кухне сама найдешь, я там к чаю тебе кое-что оставил. Постельное белье есть в шкафу. Мать сказала, можно брать, оно чистое. Разберешься, короче. Если что, звони.
В коридоре, задыхаясь от неловкости, я шепчу:
– Спасибо тебе.
Колька растерянно кивает, зачем-то медлит, странно глядя на меня, и наконец выходит.
А я с облегчением закрываю за ним дверь. Только она одна и осталась от прошлого. Ни за ней, ни перед ней его уже не найти.
Из окна я вижу, как Колька выходит из подъезда и долго стоит посреди двора, словно не зная, куда идти. Потом он оборачивается и видит меня. Мы одновременно поднимаем руки, чтобы небрежно махнуть друг другу. По-дружески легко. Но ни у него, ни у меня по-дружески не выходит.
Я отхожу к раковине, упираюсь в ее края руками и включаю холодную воду на полную. Трубы гудят, кран, словно подавившись от неожиданности, толчками выплевывает в раковину воду.
Я жду, когда он прокашляется, и подставляю под белесую струю ладони. Вода рвется из крана, бьет в дно раковины и мои руки, разбиваясь на острые брызги. Снова и снова глотаю я ледяную подземную воду и, кажется, уже вижу наяву, как не я сама, а бабушка, подождав, пока пройдет «теплая», подставляет под кран любимую эмалированную кружку и долго-долго пьет. Она всегда хотела пить, и, глядя на нее, я хотела тоже.
Я пью бабушкину воду и вспоминаю, вспоминаю – жадно, взахлеб.
Вот бабушка делает себе укол, вот деда стоит у раковины и смешно моет посуду. Вот бабушка сидит на табуретке у окна и рассматривает двор через стекло. Вот тут, на дверце кладовки, висят сплетенные мной косички лука. А на этой стене остались дырочки, похожие на укусы. Там висел шкафчик, где деда хранил чай и свои душистые травы, а бабушка – шприцы и вату для уколов. А здесь папа, а потом и я сама лежали на полу и грелись в золотой солнечной реке.
На столе мед в сотах, дедово домашнее вино – густое и темное, как кровь, и малина в чашке… На цветастом блюде золотом светятся бабушкины беляши, а на самом краю в ожидании замер пирог с черемухой. Он жарко дышит и ждет. И бабушкин передник пахнет им, или это пирог пахнет бабушкой – горько и сладко одновременно. Прямо из моего пупка к нему тянется длинная свекольная дорога, и вот я уже иду по ней…
Я вздрагиваю, словно внезапно проснувшись. Мне необходимо увидеть все самой – и свекольную дорогу, и дачу. Я не поверила Кольке днем и сейчас не верю! Поэтому я бегу в коридор, натягиваю кроссовки и выскакиваю за дверь. Мне нужно убедиться. Проверить.
Я иду короткой дорогой через дворы. Тысячу лет назад мы с дедой ходили здесь. В темноте я почти не узнаю местность, но ноги помнят все, они несут меня, и я не сопротивляюсь. Перелетные птицы дают волю крыльям, доверяют интуиции и неуловимым ощущениям тела. Сейчас я – такая же птица. Невидимые магнитные линии ведут меня к центру земли и к самой себе.
Темно, но настоящая ночь еще не наступила. Кажется, будто вечер замедлил время, растягивая его для меня. Я чувствую, как время истончается, делаясь прозрачным, словно стенка надуваемого кем-то воздушного шара. Ничего не стоит заглянуть внутрь и оказаться в прошлом. Но нужно спешить, ведь в любой миг шар может лопнуть. Поэтому я почти бегу. Без оглядки и отдыха.
У вокзала Колькиной машины уже нет. И кажется, что ее и не было вовсе. Я огибаю здание и выбегаю на пустой перрон. Все пассажирские поезда ушли утром и днем, поэтому ближние пути пусты. А на дальних привычно дремлют грязные овцы – цистерны, словно для них времени не существует.
Я вдыхаю остывающий воздух. Горячими шпалами не пахнет. В воздухе ощущается только полынь. Я поворачиваю и бегу вдоль путей, оступаясь на гравии.
Вдалеке слышится гул уехавшего в ночь поезда, растревоженные им рельсы еще тихонько гудят, низкие светофоры горят бело-голубым светом.
Чуть впереди и справа чернеет провал свекольной дороги, и, значит, пора переходить пути.