Проехав через ночную, тёмную Вязьму, мы выбрались на Минское шоссе. Трошкин, совершенно больной, тяжело дыша, спал сзади в машине. Панков, который последние несколько суток не слезал с машины, всё время тёр глаза — ему тоже хотелось спать от усталости. А мне не спалось. Тревожное чувство, как и много раз потом при возвращении с фронта в Москву, охватывало меня. Я понял, до какой степени моя жизнь связана с Москвой и как я люблю Москву, только в эти дни, когда узнал, что Москву бомбят немцы.
Я ехал с тревогой. Мне хотелось как можно скорее увидеть Москву. Я не представлял себе, в каких масштабах происходят бомбёжки. И когда после первой бомбёжки, в течение всех этих ночей, над нами высоко с гудением проходили эшелоны немецких самолётов на Москву, я каждую ночь, считая дни, думал о том, что, пока я вернусь, будет ещё, и ещё, и ещё одна бомбёжка, и ещё какие-то новые разрушения и новые опасности для всех близких мне людей.
Ночь была чёрная как сажа. Как и в прошлый раз, неделю назад, нам навстречу летели гудящие грузовики без фар, гружённые снарядами. Почти всю дорогу до утра я, открыв дверцу, стоял на подножке для того, чтобы мы могли быстрее ехать, видя хотя бы край дороги. К утру от этого напряжённого вглядывания в темноту у меня заболели глаза.
Ехали без приключений. Только в двух местах немцы недавно сбросили на шоссе бомбы; были огромные воронки, и рядом с одной из них — обломки грузовика и оттащенные в сторону, на обочины, тела убитых.
На шоссе было куда больше порядка, чем неделю назад. Патрули проверяли документы и указывали путь на объездах. На последнем контрольно-пропускном пункте нам сказали, что сегодняшней ночью бомбёжка была незначительной и без крупных пожаров. Мы подъехали к Москве на рассвете. Впереди в двух местах, догорая, ещё дымились развалины домов. Мы въехали через Дорогомиловскую заставу и с тревогой глядели направо и налево, ища разрушений. У самой заставы был разрушен дом. Потом на берегу Москвы-реки — ещё один. Дальше всё было цело. На Садовой справа была разрушена Книжная палата.
Трошкин остался лежать в машине, а я поднялся в редакцию “Красной звезды”. Там ещё не спали, и я наскоро доложил Ортенбергу о поездке. Он сказал, что ближайшие дни я должен буду оставаться в Москве, а сегодня могу отдыхать.
Из “Звезды” поехали в “Известия”, где нас, как и в прошлый приезд, тепло, по-дружески встретил Семён Ляндерс. В “Известия”, оказывается, попала бомба — в главный вестибюль и в кабинет редактора. Но, по счастью, никого не убило, потому что в редакции в этот момент уже никого не было.
Я обещал к следующему дню написать в “Известия” подвал о разведчиках и, позвонив матери, поехал к ней. Трошкин остался в редакции; к нему вызвали врача. А я, выпив у матери кофе, заснул, что называется, без задних ног.
На следующий день, поехав в “Известия”, чтобы сдать свой последний, шестой по счёту подвал “Разведчики”, я узнал, что Трошкина на несколько дней положили в больницу. Потом был трудный разговор с Ровинским, который не хотел отпускать меня в “Красную звезду”.
Явившись к Ортенбергу, я выдвинул перед ним план поездки вдоль всего фронта от Чёрного до Баренцева моря. Я попросил, чтобы мне для такой поездки подготовили хорошую надёжную машину и чтобы вместе со мной послали фотокорреспондента. Мы начнём с крайней точки Южного фронта и будем постепенно двигаться на север, с тем чтобы все мои статьи и все фото шли в “Красной звезде” под одной постоянной рубрикой: “От Чёрного до Баренцева моря”. Ортенбергу эта идея понравилась. Он сказал, что доложит о ней Мехлису и постарается, чтобы сопроводительный документ был подписан самим начальником ПУРа для боˊльших удобств в этой работе.
Оказалось, что для того, чтобы капитально отремонтировать “эмку”, выделенную для этой поездки, требуется шесть-семь дней. За эти семь дней мне было предложено написать несколько стихотворений для газеты, что и было сделано. Кроме них в эти дни я написал “Жди меня”, “Майор привёз мальчишку на лафете” и “Не сердитесь, к лучшему”.
Первым читателем “Жди меня” был Лев Кассиль[17]. Он сказал мне, что стихотворение в общем хорошее, хотя немного похоже на заклинание. Я ночевал на даче у Кассиля в Переделкине и у него же в тот раз остался на весь день писать стихи. Накануне вечером мы вместе с Кассилем были у Афиногенова. Афиногенов безвыездно жил на даче с женой и дочкой, и всё у них было по-прежнему, как зимой сорокового года во время финской кампании. И я невольно вспомнил вечера, проведённые у него тогда, в ту трескучую зиму, за игрой в маджонг и слушанием английского радио, говорившего о ещё чужой и далёкой тогда от нас европейской войне с немцами. По-моему в тот вечер я видел Афиногенова в последний раз»[18].
