В той поездке на Западный фронт и по Смоленщине вместе с Симоновым был и Алексей Сурков. Тогда-то они, два поэта, по-настоящему и подружились. Под пулями, под бомбами. На пыльных дорогах среди тоскливых полей, изрытых окопами и воронками. Из тех дорог и той фронтовой дружбы родится стихотворение, ещё один шедевр военной лирики, полусюжетное, похожее на балладу. В нём будут и дороги Смоленщины, и деревенская изба под Борисовом, и старики, угостившие их, военкоров, скитальцев, молоком, и всё то, что было пережито там, на войне.
Вот яркий эпизод из книги «100 суток войны», где Симонов рассказал о своём душевном состоянии, которым он был охвачен летом 1941 года. Это произошло на Варшавском шоссе, где-то посреди нынешней Калужской области, а тогда Смоленщины:
«Мы проехали ещё несколько километров и натолкнулись на огромные стада скота, заполнившие всю дорогу. Скота гнали столько, что дальше мы уже ехали со скоростью два-три километра в час, ныряя на своём “пикапе” среди голов и рогов. Проехав ещё несколько километров, остановились, поставили машину на обочине и стали совещаться.
Хотя мы по-прежнему не верили, что немцы могут быть в Смоленске, и нам казалось обидным возвращаться и ехать на Вязьму через Рославль, всего сорок километров не доехав до Смоленска, но двигаться вперёд, пробираясь через эти сплошные стада, тоже было бесполезно. Мы не добрались бы до Смоленска и к ночи.
Наши сомнения окончательно разрешил какой-то сапёрный капитан, ехавший — а вернее сказать, ползший — на машине среди этих стад со стороны Смоленска. В ответ на наш вопрос он сказал, что двигаться дальше бессмысленно — в двадцати километрах от Смоленска дорога закрыта для движения и спешно минируется. Мы повернули.
У нас ушло ещё два часа, чтобы пробиться сквозь стада назад, к Рославлю. Когда мы въехали туда, там была воздушная тревога. Над городом крутились немецкие самолёты. Потом они обошли город и, пикируя, стали обстреливать что-то невидимое нам за его окраиной. На городской площади, несмотря на воздушную тревогу, продолжали обучаться оружейным приёмам мобилизованные. Кучки их, ещё без оружия, в гражданском платье, стояли у военного комиссариата и у других зданий, где размещались мобилизационные пункты.
Развернув карту, мы решили ехать по шоссе до Юхнова, а оттуда свернуть просёлками на Вязьму[19]. На выезде из Рославля нас задержали, проверили документы.
Был жаркий летний день. Дорога здесь, за Рославлем, на восток была совершенно мирная. По сторонам виднелись деревни, и ровно ничто не напоминало о войне. Известия о прорыве немцев сюда ещё не дошли, и никто не мог себе представить, что через несколько дней эти места станут ближайшим фронтовым тылом.
Было тягостное ощущение от несоответствия между тем, что мы видели в последние дни, и этой мирной, ничего не подозревающей сельской тишиной.
Несколько последних суток прошли у нас в непрерывном движении, и нам некогда было подумать, сообразить, нам нужно было только ехать, пробиваться, снова ехать, соединяться со своими, двигаться с места на место. Теперь, когда мы ехали по спокойной шоссейной дороге, когда был летний жаркий тихий день и Трошкин и Кригер по очереди сменяли за рулём засыпавшего от усталости Боровкова, — мы вдруг сами почувствовали и то, как мы устали за эти дни, и через эту усталость — самое главное: почувствовали, что произошло какое-то большое несчастье. Только теперь, заново начав думать о том, что значит переход штаба фронта из Смоленска в Вязьму, мы заколебались: может быть, и Смоленск взят?[20] А ведь ещё так недавно о Смоленске не было разговора, говорили только о Минске, считалось, что фронт где-то там.
Все эти мысли, одна за другой, привели меня в такое тяжёлое настроение, в каком я, кажется, ещё никогда не был. Казалось, что немцы прут, прут и будут переть вперёд, и не понятно, когда же их остановят.
Было тревожное чувство: неужели они придут сюда?»
