Вдруг он ещё раз прижимается к губам и толкает в сторону. Он бежит! Я поднимаюсь и за ним! Я догоню! Распахиваю подъездную дверь. Там лунный свет, всё хорошо видно. Однако успел заметить, что мой писатель уже бежит за кустами! Блин, даже очертания фигуры не видно! Бежит очень быстро. Это Макс? Я за ним, он прыгает через забор, оттолкнувшись от него одной рукой. Это Багрон! Это его трюк! Он бежит на улицу Мира. Там живет Эрик! И ещё он был без шапки (я уже остановился). Всю зиму без шапки ходит кто? Фара! Неубедительно…
***
Не выспался ужасно. Сплю на ходу. Какая может быть алгебра? Может, посимулировать что-нибудь и вернуться домой в тепленькую постельку? Это я тащусь в школу. Стимул только один. Посмотреть в глаза команде придурков. По-любому увижу, кто этот смелый целовальник!
Первым увидел Эрика. Тот ни в одном глазу — исполняет старый репертуар:
— Люу-у-тик! Я же вчера очумел от тебя просто! Мне же и лосинок не надо! Давай Джексона и танцуй! Когда? Когда ты придёшь ко мне? — и лезет лапами ко мне, повисает на моих плечах. — Лю-у-утик! Ты просто чума! Че ушел-то вчера, к нам не спустился дожать, так сказать?
Я пихаю его плечом, сбрасываю с себя это развеселое тело! Нет, не он!
В раздевалке вижу Ника. Он угрюмо посмотрел на меня и едко выпалил:
— И ты ещё будешь выёбываться и говорить, что не голубой? Голубее некуда! Не собираешься пол сменить? Тебе в лосинках дюже как хорошо. Только член лишний! — и смотрит на меня брезгливо. Не-е-е… этот человек не мог так нежно меня целовать. Слишком много яда!
В классе одиноко на последней парте восседает герой поединков – Фара! Я подсаживаюсь к нему, пока не начался урок.
— Ого! — он весело удивляется. — Навсегда?
— Фара! — я решил «взять быка за рога» (к Фаре это как раз относится). — Это ты?
— Ага! — лыбится боксер. — Я!
— В смысле, это ты был вчера?
— Ага! Я. А я тебя и не узнал! Мне парни сказали, что ты в кокошнике танцевал. Бли-и-ин, а я не видел!
— Ты идиот? В каком кокошнике?
— Ну… на башке такой дом!
— Фара! Это ведь был ты вчера!
— Ага! Я!
— Бли-и-ин! Это ты письма писал?
— Чё-о-о?
По-моему, у него даже глаза скосились. И ни одного признака смущения! Нет, это не Фара. Такой тупоголовый не может писать такие письма…
В класс заходит Макс. Бледный. Лицо землистого оттенка. Глаза жалостливые. Не удивлюсь, если сейчас заскулит, как побитая собака. Ап! Это он!
— Че ты такой? — спрашивает Фара.
— Ваще… траванулся я вчера этой хуйней, что заказал. Восьмой коктейль был лишний! Ваще-е-е… штормит меня конкретно!
Мда… Макс тоже исключается. Вместо поцелуйной программы у него были коктейли.
Надо уползать к своей парте. Но мне не дают! Багрон пихает меня назад на стул.
— Лютик! У тебя ж готовый танец черлидеров. Я вчера от хохота чуть не обоссался! Хотя за танчик с повязкой — респект и уважуха! Прошибло меня! - и вдруг резко меняет тему: — Ты, тварь, когда уже вместо жоповиляния на баскет к нам придешь?
Короче, вычеркнул из списка писателей и Багрона. Может, это Юпи так маскируется?
Еще и математику с Фарой вынужден был сидеть, он не отпустил, забрал тетрадку и стал списывать, высунув язык. Старается, падла! На историю он меня уже со своей парты выпихнул. Ему всё можно, он КМС…
***
— Открываем учебник. Параграф двенадцать. «Гражданская война в России». Выделим причины победы лагеря красных и поражения лагеря белых. Бетхер, где у тебя учебник?
— Сальников случайно забрал, когда домой пошёл.
— Сядь к Лютому!
— А можно я к Фаре лучше! Он про победы много знает!
— Сядь!
Открываю параграф. Внутри белый листочек. Раскрываю. Письмо. Напечатано. Мне.
«Адам!
Я не обидел тебя? Прости! Я не мог сдержаться!
Пишу тебе почти утром, за окном серый рассвет, но мне кажется, что не серый, а розовый! Глупо? Не буду спать. Вдруг нечаянно сотру твой вкус о подушку? Вдруг сон поглотит ощущение тебя в моем теле! Вдруг я потеряю звук твоего сердца в моем предательски глупом сердце! Сижу и прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Как ты танцевал! Ты был лучшим! И в этом странном костюме с блестками… Никого не слушай! Это было красиво! Темпераментно! Страстно! Я смотрел только на тебя, на твое тело, на твои руки… ты говоришь телом, ты им поёшь, ты им травишь меня. И я пропитан тобой, это не изжить, ты прав, это не лечится…
Я не смог удержать себя, хотя давал себе слово, что не трону, не потревожу, что буду сильным. Но ты такой… вкусный (прости, это пошло?), ты такой трепетный (прости, но это правда), ты такой мой (прости, но я так этого хочу!). Ты не обиделся?»
М-м-м-м… Из меня исходит стон! И я громко, на весь кабинет, для всех склонившихся над учебником истории голов изрекаю:
— Я обиделся! Слышишь? Гад!
Ольга Сергеевна удивленно вскинула брови, и не только она, все, даже цветы в горшках встрепенулись. Но историчке свойственно философское восприятие наших заскоков:
— Ты прав, Лютый! Примерно так мог сказать Врангель Деникину, когда тот эмигрировал из воюющей России. В лагере белых не было единства! И это первая причина их поражения.
ten paciencia - терпи (исп.)
Комментарий к Письмо третье
========== Письмо четвертое ==========
