Очнулся от резкого захвата липкой лентой глаз. Шшшить, и не могу открыть глаза! Зато горячие руки на мне, растирают мягко грудь, живот, плечи, спину. Поцелуй в сухой рот… Руки на лице, согревают щеки и скулы, двигаются на уши, шею, опять на грудь. Потом эти сильные горячие руки стягивают тесные штаны. Гладят ноги. Ноги беспомощные, бескостные, бесполезные. Мнут ступни. Руки поправляют плавки, аккуратно, деликатно, не касаясь стыдных мест. Потом чувствую на ногах ткань. Меня одевают. Вдруг чье-то лицо у рук. Ледяные пальцы не воспринимают тонкости, только общие черты, нос, губы, короткие волосы… Хруст, и мои руки распались, запястья больше не пережаты. Мне их разминают. Ммм… блаженство, кровь приливает к ладоням, бурлит в пересохших канальцах вен и газировкой покалывает на запястьях. Потом очередь рубашки, бережно просовывают мои руки. Чей запах рубашки? Мой! И ещё есть запах… Где я его уже слышал? А-а-а! Тогда в подъезде. Слабый запах кожи и одеколона, тонкий и еле заметный… Значит, это он рядом, мой писатель, мой фанат грёбаный! Чувствую его дыхание. И теперь губы. Они просто прижимаются к моим. И шелест:
— Прос-с-сти…
Я в ответ кашляю, сил отвечать нет. Он натягивает на меня носки, ботинки, приподнимает и впихивает в куртку. Берет ладонями мои кисти рук, греет пальцы о свою кожу… Это шея? На шее цепочка… металлическая. Я проявляю инициативу, спускаю руки, крестик квадратный, необычный, называется по-моему, мальтийским. Хотя, может быть, я и ошибаюсь. Вдруг мои кисти рук оказываются… в варежках? На голову по нос натягивается вязанная теплая шапка. А я оказываюсь сначала вертикально на ногах, а потом согнувшись на чьем-то плече. Причем одной рукой меня держат под коленками, другой — крепко за правую руку в варежке. И мы пошли… меня качает, как матроса на рее. Слышу как в вакууме, как в банке какие-то слова («Куда ты его тащишь? А в спортзал-то придут люди? Это ключ от зала? Осторожно… ну-ну… что молчишь?»), и потом шум улицы, звук машин, убегающее бормотание прохожих, шелест обуви по мертвой и мерзлой листве, звон трамвая, скрип двери… запах подвала и кошек. Меня принесли домой. Кровь сосредоточена в голове и в ступнях, или это свинец, а не кровь? Парень осторожно спускает меня, прислоняет к стенке. Он тяжело дышит! Поднялся с грузом на пятый этаж. А я все-таки не дюймовочка! Бряк ключей, и меня заволакивают в комнату с нашим личным запахом, запахом маминых цветов с тропическими названиями и запахом каши, которую мама с утра готовила.
Меня укладывают на постель, снимают ботинки, шапку, куртку, накрывают одеялом. И опять выдох в ухо:
— Сссспи…
И его губы на моих, просто лежат, чуть шевелятся. Потом никого. Ещё слышу шаги. Нужно разлепить скотч, я осторожно снимаю варежки и отклеиваю уголок липкой ленты на скуле. Тссс… больно, сильнее… блин, ресницы, осторожно! Нужно медленно, понемногу, свободен! Кожа под лентой, какая-то нежная… Надо выглянуть в коридор! Кто же ты, ебучий автор эпистолярного жанра? Но… хлоп! Входная дверь уберегает его от разоблачения. А бежать в комнату к окну нет сил, кашляю, знобит, ссспи…
***
Понятно, что я заболел. Простыл. Температура 39. Мама в панике — ей на работу, а тут я! Врачи на «скорой» недовольны, злые, ставят укол, выписывают кучу таблеток. Мама убегает в аптеку к открытию. Так она опоздает к своему мелкому воспитаннику. Звонок в дверь! Мама забыла ключ?
Тащусь в лихорадке в коридор, звякаю замком. На лестничной площадке — Макс. Мы смотрим друг на друга. Секунд десять. Потом я пытаюсь закрыть дверь, не получается, Макс вваливается в квартиру, хватает меня за подбородок:
— Значит, заболел всё-таки… гадство!
Ведёт меня к кровати. Укладывает.
— Ты один? А где мама? Скорую вызывал?
— А ты с письмом пришёл? — сиплю я. Макс смотрит серьёзно и обеспокоенно. Игнорирует мой вопрос:
— Отвечай! Скорая была?
— Была!
— Лекарства есть?
— Мама ушла, сейчас купит… так что? Письмо-то прочитай!
— Всё понятно с тобой! – высказывается Макс. И уходит в комнату, кому-то звонит. В разговоре постоянно «он», «он», «не знаю», «останусь», «не говори ему», «ладно», «он»…
Потом я очухивался несколько раз. Видел Макса, он меня поил кислятиной и таблетками. Видел врача, тот мне делал укол. Потом опять Макс. Ещё видел Ника, тот пристально, сощурившись, на меня смотрел. Видел Багрона, он изучал мои фотки. Видел маму, она говорила, что «друзья переживают». Опять врач. А вот и Юпи, тот испуганно сидел, поджав коленки, уместившись на табуретке всем своим воробьиным телом.
А через три дня почти бессознанки стало лучше. Прорвало лёгочные шлюзы, я откашливал всю мокроту школьного спортзала до рези в голове. Я стал вставать и тупо сидеть у телевизора, и даже прочитал Булгакова в рекордные сроки за два дня. А когда стало совсем хорошо, решил, что пора и домашку поделать. Сажусь к компу, за свой скрипящий стол. И тут же понимаю, под стеклом четыре белых листочка. Было же три! Достаю все, нахожу лишний. Да нет, он не лишний, он добавочный. Письмо. Напечатано. Мне.
«Адам!
