Спустя три дня к нам приехал Роберт – он появился красиво, словно принц крови. Как всегда, его сопровождала целая свита слуг в синих ливреях и повар, потчевавший однажды какого-то французского принца, но на этот раз кроме них за моим супругом следовали элегантно одетые джентльмены, приходившиеся, должно быть, друзьями и самому Роберту, и Ричарду Верни. В самом конце этой процессии ехала повозка с деликатесами и драгоценными специями. Мой муж приехал совсем ненадолго, мы с ним почти не виделись, и он даже ни разу не пришел ко мне ночью. Сомневаюсь, что за всю ту неделю мы с ним пробыли вместе хотя бы час. Он проводил время за выпивкой и азартными играми вместе со своими друзьями за закрытыми дверями в кабинете Ричарда Верни. К ним приходили и женщины – продажные девицы, предлагающие свои услуги на темных улицах и в дешевых тавернах. Я как-то видела их – они хихикали и шептались в углу, касаясь друг друга немытыми своими волосами. Управитель имения Ричарда Верни лишь брезгливо морщился и старался держаться от них подальше, опасаясь блох, которые вполне могли перескочить на него с их ветхих, убогих нарядов. Соблюдая все меры предосторожности, он загнал девиц в комнату, где его господин изволил встречать гостей. Роберту, должно быть, изменила удача в те дни – он трижды отсылал Томми Блаунта в Лондон, чтобы тот привез ему еще денег. Когда я видела своего мужа в течение нескольких дней небритым и грязным, в одной и той же испачканной одежде, настроение его было таким отвратительным, что я боялась даже просто заговорить с ним. Я попросила мастера Эдни пришить к моему красному бархатному платью с расшитым золотом воротником те самые испанские пуговицы, что Роберт когда-то подарил мне, но муж этого даже не заметил. Я так и не дождалась от него ни одного ласкового слова, равно как и поцелуев или объятий. Кажется, даже эти трактирные шлюхи с вечно задранными грязными юбками способны были удовлетворить его мужские потребности лучше, чем я, его законная жена, вынужденная спать в одиночестве. Я ворочалась на чистых простынях и протягивала руку, невольно ища своего супруга, который должен быть рядом… Но его не было. А потом он вернулся в Лондон, к своей королеве.
Прожив какое-то время в Комптон-Верни, я совсем утратила аппетит – ничто из того, что я ела на завтрак, обед и ужин, не задерживалось в моем желудке. Хвала Господу и всем Его ангелам, со мной иногда проводил время Томми Блаунт, без которого я бы совсем зачахла. У него всегда находился повод заехать ко мне хоть ненадолго, оторвавшись от выполнения бесконечных заданий Роберта. Он приезжал независимо от того, передал ли мне супруг хоть что-нибудь – деньги, письмо или какой-нибудь скромный подарок. Мы с ним гуляли на свежем воздухе, и он угощал меня яблоками и прочими лакомствами, скажем, имбирными пряниками или сладкими пирогами, привезенными с ярмарки. Иногда случалось так, что ему не встречалось в пути ничего особенного, и он развлекал меня историями, которые поведала ему одна цыганка, и кормил свежим хлебом и золотистым сыром, сделанными заботливыми руками одной крестьянки, мимо дома которой он проезжал. Эту простую и скромную пищу я поглощала с несказанным удовольствием, и она всегда шла мне впрок. Томми помог мне подружиться с местными жителями, обитавшими неподалеку, и я частенько стала получать от них приглашения на ужин, и после того, как я делила с ними трапезу, мне
Осознав это, я лишь укрепилась в мысли, что не все ладно в Комптон-Верни. Я написала об этом Роберту, но он мне, разумеется, не поверил, а только посмеялся над моими «деревенскими предрассудками» и заявил, что у меня «разыгралось воображение», которое мне лучше держать «на коротком поводке» или же «обуздать, как норовистую лошадь».
Он прислал мне специи, которыми нужно было посыпать еду, чтобы она лучше усваивалась и казалась вкуснее, но от них мне становилось еще хуже, поэтому, когда он прислал очередной мешочек с этими пряностями, я бросила его в ров с водой. Кроме того, Роберт в своем письме указал мне на тот факт, что Пирто, которая ела то же самое, что и я, нередко даже из одной и той же тарелки, чувствовала себя отменно, равно как и все остальные жители дома, делившие со мной трапезу всякий раз, как я спускалась в большую залу, дабы почтить присутствующих своим вниманием и отужинать вместе со всеми. Мне одной было плохо, а значит, я шла на поводу у своего воображения, которое вечно приписывало окружающим «недобрые намерения» и заставляло меня видеть «зло и предательство на каждом шагу и виноватить ни в чем не повинных людей во всех смертных грехах».
